А содержание заключалось в злом и безумном повествовании о браке Ханны и Ричарда Полсона. Милостивый боже, что это за листок?

Тут Гектор сообразил, что Ханна уставилась на него, что она наверняка догадалась: он тайком прочел текст. Она залилась румянцем. Затем сложила листок и сунула его в карман.

Гектор решил, что либо она злится на то, что он прочел этот странный документ, написанный Мэри и касающийся Ханны и ее мужа, либо ее рассердило само содержание этого фрагмента.

Черт, возможно, и то, и другое.

Гектор выдавил улыбку и сжал руку Ханны. Сказал тихо, так, чтобы только она слышала:

– Мы с вами, детка, здесь в клубе неприкаянных и одиноких.

Мэри отпила глоток и улыбнулась, показав зубы:

– Вкусно. – Затем старуха внезапно нахмурилась. – Дик? – сказала она заговорщическим тоном.

– Да? – отозвался Ричард.

– Я хочу задать тебе важный вопрос, Дикки.

– Валяйте, – сказал Ричард. Его язык явно заплетался.

– Почему все будущие биографы Папы мужчины?

Ричард понимал, к чему она клонит. Мэри намеревалась поднять вопрос о том, чтобы Ханна стала его соавтором в написании своей биографии, в присутствии Ханны. Черт, твою мать! Он не может обсуждать эту тему при Ласситере. Единственное, что он может сделать, это встать и уйти, причем немедленно.Чем скорее он и Ханна уйдут, чем скорее он уведет Ханну от похотливого взгляда Ласситера, тем скорее все здесь закончится. Затем Ричард вернется один и займется вдовой.

В скромном доме через улицу от Дозорного дома, в темной комнате, у окна сидел Криди в наушниках и осматривал дом Хемингуэя в бинокль. Его логово мигало огоньками разнообразных подслушивающих устройств, выстроившихся у одной стены. Около них сидели два техника, крутили ручки и проверяли пленки.

Кто-то покидал Дозорный дом.

Криди прищурился. Это были Ричард Полсон и его беременная жена. В чем дело, черт побери? Если верить тому, что удалось записать, Ричард еще не получил того, чего добивался.

Ричард вообще-то дал зелье вдове? Если судить по голосу Мэри – явный истерический тон, – Ричард это сделал. Но теперь профессор уходил, оставив Мэри в обдолбанном состоянии наедине с Гектором Ласситером. Черт!

Криди, сжав зубы, смотрел на Полсона. Презрительно фыркнул. Хотя он и сам часто прикрывался женщинами, но таких людей презирал – мужчин, которые берут с собой женщин на задание. Гребаные любители…

Гектор облизал губы. Он внимательно следил за Мэри. Она начала говорить медленнее, голос стал тусклым. Ее руки тряслись, и в большом пальце левой руки возникла какая-то странная дрожь. Она вся покрылась потом. Он сказал:

– Итак, «Острова» точно будут следующими? А как насчет «Райского сада»? Думаю, я мог бы этим заняться.

– Ты читал обе рукописи в том виде, в котором они были на Кубе, – сказала Мэри, еле ворочая языком. Казалось, ей трудно держать глаза открытыми. Веки у нее подергивались. – Какая тебе больше нравится, не как писателю, а как читателю?

– «Райский сад», – сказал Гектор. – Книга свежая.В ней Хем менял стиль, переходил от модернизма к постмодернизму.

– Кто станет читать это дерьмо? – сморщила нос Мэри. – Писатель пишет о том, как пишет писатель. Что это такое, твою мать? Где тут потенциал для фильма? Разглядывание пупка – вот что это такое. Мастурбация, самомифологизация. Нет уж, большое спасибо. В «Островах», по крайней мере, есть хоть какое-то действие.

– Как я говорил Хему в пятьдесят девятом, – сказал Гектор, – когда прочел рукопись, уж слишком это близко к «Иметь и не иметь». Конец Гарри Моргана и Тома Хадсона почти одинаков, строчка за строчкой. Хем продолжал жевать свою жвачку.

– Вот почему я хочу, чтобы ты написал новый конец, – сказала Мэри подмигивая.

Гектор потер челюсть:

– Я полагал, что мы с тобой будем редактировать то, что Хем нам оставил, а не писать новый текст. Если мы вдруг решим написать новую книгу, она ведь совсем не будет похожа на Хема. Верно?