— Так просто, приедешь и заберешь. Обязательно послезавтра.

— Да, — сказал я.

Нужно отметить, что в тот момент, я на самом деле верил в это. Почему-то это показалось мне совсем простым.

— Ты тоже собирался говорить мне только правду.

— Я говорю тебе правду.

— Тогда я буду ждать, — сказала она тихо. Таким тоном, что стало ясно, шуток на эту тему не существует.

Да я не шутил. Какие уж тут шутки…

А догадался, она на самом деле будет ждать, потому что хочет поверить мне. Если послезавтра этого не произойдет, — она убьет себя, но на этот раз придумает что-нибудь новенькое, так что не помогут и телекамеры. Что все это так серьезно, как серьезно вообще может что-либо быть…

Опять послышались шаги, — у охраны закончился обед.

В дверях на этот раз возник новый чекист, тот, который, должно быть, вовсю раскаивался перед доктором. От него аппетитно пахло чесноком и щами. Был он в хорошем расположении духа.

— Ну как, командир, закончил?

— Продукты нужно разложить, я все выгрузил.

— Разложат… Пошли, главврач приказал проводить тебя к нему… Теперь, вроде, Эльвина Юрьевна, не должен трястись.

Маша ничего не ответила ему. Она смотрела в окно, которое выходило на площадку для размышлений. Я тоже взглянул, — здоровый камень посредине ее, ничего, кроме уныния, не вызывал. Все-таки это была стилизация.

— До свидания, — сказал я.

— Послезавтра, — негромко сказала Маша себе. Было видно: она уже решила, что послезавтра — последний ее день.

Доктор приподнялся из-за своего стола навстречу. Взглянул на часы, — как все занятые люди. У которых подчиненных пруд пруди. А всяких неотложных дел — еще больше.

— Как прибор?

— Вроде, в норме.

— Замечательно, просто замечательно… Никто на вас с лопатой не бросался?

— Нет.

— Чудесно, просто чудесно… Присядьте-ка вот сюда, вот в это кресло, здесь вам будет удобно. Это хорошее кресло. Положите на подлокотники руки, вы же устали, много работали. Вы устали?

— Устал, — сказал я.

— Замечательно… Когда устаешь, тело становится тяжелым, оно отдыхает, тяжесть прокатывается по всему приятно-тяжелому телу, хочется закрыть глаза… Глаза сами собой закрываются, веки набухают тяжестью… Тяжелеют ноги, тяжелеют руки, усталое внимание слышит только мой голос, только мой голос существует для вас…

Я закрыл глаза и слушал доктора, он так заботлив, раз решил провести со мной психологическую разгрузку, сейчас это модно, — всякие психологические разгрузки, в каждой газете и журнале советы, как разгружать себя после тяжелого рабочего дня.

— Только мой голос вы слышите, подчиняетесь только моему голосу… Мой голос, это приказ. Приятный приказ, вы хотите, чтобы мой голос приказывал вам, хотите выполнять приказание… Приказываю: забудете о том, где сейчас были. Вы починили холодильник в ординаторской, потом пришли сюда. Ничего, кроме этого не было.

А как же пятьдесят баксов? — подумал я. — Это что же, он хочет бортонуть меня, не заплатить полторы тысячи?.. Он же обещал, и я согласился. Деньги мне нужны, даже очень…

— На счет три вы откроете глаза, и будете знать: вы починили холодильник в ординаторской и пришли сюда. Вы устали, хотите домой… Раз… Два… Три…

На счет три я открыл глаза, — и посмотрел в бесстыжие его глаза. Доктор называется, — козел ты, а не доктор.

Но выдавать себя было нельзя. Прощайте мои честно заработанные полторы тысячи. Прощайте навсегда.

— Как вы себя чувствуете?

— Замечательно… — повторил я его слово. Но довольно зло.

— Я пригласил вас, чтобы поблагодарить за хорошую работу. Спасибо…

— У меня машина уехала, как вы добираетесь до станции?

— Спросите у Клариссы Матвеевны, там, по-моему, есть какой-то автобус.

И он, человек занятый, уткнулся в свои бумаги…

Домой я попал, когда стемнело. Все эти Мытищи, — не самый ближний свет.

Перед тем, как сесть за телефон, сделал крепчайший и горячий чай, положив туда три ложки сахара.

Горячий чай нужно пить с сигаретой, — сидеть за кухонным столом, положив на него локти, наблюдая перед собой любимую черную пепельницу. Он отлично прочищает мозги и освежает организм. Лучше всякой психотерапии.

С сигаретой и чаем — правильно думается.

Но перед глазами стояла не пепельница, — Маша. Вот что она со мной наделала, раз уж самый главный булыжник на моей площадке для размышлений отошел на задний план.

Маша, Маша и еще раз Маша. Только она одна.

Это надо же, этим утром я был другим человеком. Выл от тоски на Луну, считал жизнь дрянной пустяшной затеей, и не находил в ней, как ни искал, ни грана здравого смысла. Только этим утром — она была бессмысленна и пуста.

Ничто не могло наполнить ее внутренним содержанием, поскольку такового не существовало в природе… Так просто. Так просто разрешилось глобальное, всеобъемлющее, космического масштаба, занимающее все мое мироздание.