— Это относится ко мне или к тебе?

— Твоим бредовым вымыслам никто не поверит. Завтра все войдет в свою колею. Я останусь помощником прокуро­ра, человеком уважаемым и заслуживающим доверия, а ты — нежеланным гостем из-за железного занавеса.

— И у тебя хватит наглости продолжать отпираться?

— Перед тобой — нет. Ты не в счет. А никто другой в этот бред не поверит.

— Это покажет завтрашний день.

Наступило недолгое молчание. Джонсон устало провел ру­кой по глазам. Шель внимательно следил за ним.

— Почему ты убил Леона? Американец быстро поднял голову.

— Он должен был умереть.

— Почему же, черт возьми? Почему?

Джонсон пожал плечами. Он казался очень утомленным и почему-то напомнил Шелю того Джонсона, с которым он провел незабываемые дни в засыпанном подвале.

— Почему? Так сложились обстоятельства. Пять лет на­зад появился Менке. Несмотря на то, что он сильно изменил­ся, я узнал его холодные бесцветные глаза. Прижатый к стенке, он не стал отпираться. Я хотел немедленно передать его в руки полиции, но после продолжавшегося несколько часов разговора изменил свое намерение. И не только наме­рение. Менке просидел бы несколько лет, а мне бы осталось наслаждаться полученным удовлетворением. Благодарю по­корнейше! Ведь каждый из нас мечтает вырваться из рамок однообразной повседневной жизни. Менке указал мне новые возможности. В наших краях осело немало таких типов, как он. Все они скрывались под чужими именами, и почти все за­нимали неплохое положение. Менке знал кое-кого из них… Дай мне воды.

Шель наполнил стакан и протянул его Джонсону.

— Это он предложил создать своего рода организацию. Работая в прокуратуре, я мог гарантировать этим людям спо­койную жизнь и предупреждать их о возможной опасности. Да что тут долго рассказывать — получаю я за это немало. Через несколько лет брошу все и начну новую жизнь в Аме­рике. Только идиоты вкалывают, чтобы получить возможность в старости жить на пенсию.

— А Грубер?

— Грубер был связан только с доктором. О моем участии он ничего не знал, хотя, видимо, догадывался, что существу­ет кто-то там, «наверху». Получаемые от доктора поручения он исполнял безупречно. Лишь история с чемоданом что-то перевернула у него в голове. К счастью, он не знает, кто в действительности давал ему задания. Наша организация дей­ствует четко; Груберу придется понести наказание.

— Чрезвычайно интересно! — вставил Шель.

— Не думай, что тебе удастся в чем-нибудь нам навредить. Нас слишком много, мы есть повсюду. Я узнал о твоем при­езде в Гроссвизен, как только ты сошел с поезда. Мне был известен каждый твой шаг, почти каждое слово.

Шель слушал очень внимательно, стараясь как можно точ­нее все запомнить.

— Леон Траубе, — спокойно подсказал он.

— Леон вначале поверил мне свою тайну, но не захотел прислушаться к разумным советам и начал разглашать такие вещи, которые следовало держать при себе. Вначале я не при­давал этому значения, но постепенно его настойчивость ста­ла меня беспокоить. Он был безумцем и к тому же состав­лял меньшинство — в одном лице…

— Тот факт, что он был в меньшинстве и даже остался один, не равнозначен безумию. Существует правда, и существует ложь. Не обязательно быть маньяком, чтобы добиваться прав­ды, даже несмотря на все ваше превосходство.

— Ба, понятие правды — вещь весьма относительная. Мне тоже несладко пришлось в немецком концлагере. Я про­клинал немцев, их чванство, беспощадность, жестокость. По­том был Нюрнберг — и что же? Самых страшных преступни­ков ждала мгновенная смерть, кое-кто провел по нескольку лет в комфортабельных тюрьмах. Большинство из них уже на свободе и занимают немаловажные посты. А тысячи других, так называемое правосудие не настигло и уже никогда не настигнет. Некоторые прошли проверку и были реабилитиро­ваны — можно подумать, что их грязные грешки представляли собой сыпь, которую стоило только помазать мазью, чтобы она исчезла. После войны эсэсовцы уничтожали татуировку, обозначавшую их группу крови, а сегодня? Оглянись по сто­ронам. Железный крест, вытатуированный нуль, рыцарские кресты — все это в большом почете. Правда стала ложью, Ян. — Американец встал и принялся шагать по комнате.

Шель раздумывал, какую цель преследовал Джонсон своей тирадой. Может быть, он хотел перевести разговор на другую тему и вернуться к тому завуалированному предложению, которое он сделал при их первой встрече в «Красной шапоч­ке»? А американец тем временем продолжал:

— Я избрал для них другой вид расплаты. В течение дол­гих лет они будут оплачивать мое молчание, никогда не имея полной уверенности в том, что их прошлое сохранится в тайне. Превосходное наказание! Гауптштурмфюреру СС Вальтеру Груберу, доктору СС Бруно Шурике, Нойбергеру, Земмингеру и многим другим пришлось работать ради моих прихотей. Ха-ха-ха!

— Леон Траубе!

Джонсон резко повернулся.

— Леон должен был погибнуть в лагере, как тысячи дру­гих. Он вышел оттуда живым благодаря чистой случайности. Найдя бумаги доктора Менке, он решил раззвонить о своей правде по всему свету и отомстить одному из палачей. Может, он мечтал увидеть свою фотографию в газете… Идиот! Я де­лал все, что мог, пытаясь убедить его в глупости и бессмыс­ленности подобных намерений. Если принять во внимание, что жить ему оставалось не больше полугода, то я в некото­ром смысле избавил его от дальнейших мучений и — без­условно — от многих разочарований. Разработав такие пре­восходные планы, я не мог позволить ему разрушить все это. Он перехитрил меня, отдав чемодан Лютце, однако добился этим немногого. — Джонсон внезапно остановился перед Шелем. — Надеюсь, теперь мы друг друга поняли?

— О да! Я прекрасно тебя понял, но это не значит, что я оправдываю преднамеренное убийство.

Джонсон прищурился, тяжело оперся руками о стол и по­дался всем телом вперед.

— Ты все еще осуждаешь поступок, который был необхо­дим и в тех обстоятельствах полезен?

— Я бы мог в конце концов понять твою линию поведения по отношению к Менке и прочим, хотя она отвратительна и заслуживает только осуждения, но что касается Леона… Мы были друзьями, он обратился ко мне за помощью в поистине справедливом деле.