— В Берлин? — уточнил он у водителя в серой форме.

— Так точно, Оберштурмфюрер, — отозвался эсэсман. — Но, обязан предупредить, для выхода с территории необходим спецпропуск.

— Езжай, я передумал, — спрыгнул на дорожку путешественник. — Совсем забыл…

"Кстати, — тут Пауль припомнил рассеченную багровым шрамом физиономию своего утреннего знакомого. — Отто явно приглашал всерьез".

Вернувшись к себе, Павел решил не мучить нервы просчетом вариантов, а попросту улечься спать.

Ему снился сон.

Казалось, что стоит на знакомом пригорке, там, откуда впервые увидел памятную деревушку, в которой встретил его странный старик. И которой, как оказалось, вовсе не было.

Такой же солнечный полдень и поля, речушка. Деревенька за речкой все также манит игрушечными крышами. Однако разница есть и весьма существенная. Стоит он посреди июльского поля не в своей потрепанной летной форме, а в несусветном наряде. На нем кафтан, какие он видел только в музее, да еще на иллюстрациях к историческим романам. Серый цвет одежды отлично сочетается с грубыми, дико неудобными сапогами, а еще с шапкой, отороченной полоской непонятного меха.

Борода, не окладистая купеческая лопата, а небольшая шелковистая на ощупь бородка создавала вовсе уж необычное ощущение взаправдашности происходящего во сне.

"Да ладно, — махнул рукой истребитель. — Хоть и сон, а стоять посреди солнцепека смысла никакого, — он всмотрелся в наезженную колею, сползающую к самому берегу: — Хм, раньше хоть мостки были, а теперь вообще ничего".

"Брод, однако, — сообразил Говоров. — Ну, что ж, пойдем бродом".

— Там где пехота не пройдет, где бронепоезд не промчится… — не снижая голоса, в твердой уверенности, что уж в собственных сновидениях никто ему не указ, затянул он, утопая каблуками остроносых сапог в дорожной пыли.

Острый глаз пилота не подвел. Возле самой воды обнаружился десяток следов конских копыт, уходящих в густой прибрежный ил.

"Не сахарный, обсохну", — решил путешественник, смело шагнув в прохладную воду.

"Чудны дела твои", — только и смог подумать он, когда на самой быстрине едва не ушел под воду с головой, увлекаемый приличным течением.

Однако выровнялся и, промокнув почти до пояса, выбрался на противоположный берег.

И едва он перевел дух, как прибрежные заросли ивняка шевельнулись, и на дорогу вывалилась целая ватага мужиков. То, что выряженные в разномастное рванье незнакомцы — местные, сомнения не вызывало. Бороды, обветренные лица, а главное, немудреный сельский инвентарь, издревле имеющий двойное назначение. В руках встречающие держали кто рогатину, кто топор, или просто, увесистую оглоблю. Вид мужики имели донельзя воинственный, однако, в то же время, чуть смущенный.

Предводитель сельского ополчения шагнул вперед, строго глядя на гостя: — Откель будешь? Мил человек? — нейтральный смысл вопроса терялся в недружелюбности тона, которым это было сказано.

— Сам не знаю, — пожал плечами Павел, заинтригованный изгибом сюжета. — Вроде, к своим выбираюсь, — припомнил он события месячной давности. — А вы что, местные?

Мужик присмотрелся к фигуре путника: — Без оружья? В наших местах такого давненько не встречалось. Этак-то хаживать. Сказывай живо, чейный будешь. А то ведь забьем и в речку побросаем. Раков кормить.

"Вот так сон, — чуть не рассмеялся от удовольствия Павел. — Из старой жизни вроде как". Нисколько не пугаясь угроз, он улыбнулся и дружелюбно протянул руку главарю рекрутов:

— Павел, Говоров. Воин государев, на защиту вам послан, от ворога лютого охранить, — неизвестно каким образом сложилась фраза. — "А ведь так оно и есть. Кто мы, коли не защитники родины?" — мысленно согласился он со сказанным.

— Государев? Ишь, ты, — оглянулся старший на мужичков.

— Ну да… Так тебе и верь…

— Не собьешь… — раздались голоса соратников.

Тем временем, предводитель ватаги, помедлив, вдруг опустил орудие и поклонился в пояс:

— Ефим мое имя, Староста здешний. Коль не брешешь, поклон тебе земной.

Как сказал старец, что придет один, без оружья, а назовется Павлой, так оно и есть. Войсковые-то наш край за много верст обходят. Только, ежели припасов нет, аль совсем большим гуртом. А так, что-то… — несвязно изложил свою версию появления Паши староста.

— Здорово, конечно, только извини, — развел ладони Говоров. — Речь твою понять не в силах. А вот то, что мокрый я с ног до головы. Это точно. Дай хоть обсохну, а после и поговорим, — перебил говорливого лидера древних колхозников Павел, которого хлюпающая в сапогах вода уже бросила в дрожь. Несмотря на солнце, водичка оказалась совсем нетеплой.

Мужики, словно сказанное стало неким паролем, заговорили вразнобой, но в целом весьма дружелюбно.

— Цыц, — рявкнул староста, наводя некий порядок в войске. — Не зевай, однако, по сторонам смотреть буде.