Жандармы сгрудились вокруг поверженного Нечаева. Топтали, били куда попало: тесно стояли. Били сапогами в пах. Перекатывали с боку на бок уже бесчувственное тело, и снова били, били, били… Наконец унтер сказал:

– Ладно, хватит! Убивать не велено. А то он вишь, какой хлипкий… Сдохнет ещё… Айда в другие камеры!

Дверь со скрежетом захлопнулась. Послышался топот, и из-за стены донеслось:

– Что вы делаете, изверги? Я и так пойду, куда вы скажете… Что вы де…

Фельдмаршал Гурко прочитал рапорт коменданта Ганецкого и приложение к нему: об избиении арестованных жандармами, присланными по указанию Комарова.

Гурко отложил бумаги, взглянул на Ганецкого, сидевшего перед ним, опустив седую голову.

– М-да… – протянул Гурко. – О безобразиях, творящихся в Алексеевской равелине, мне уже докладывали. Да всё как-то не верилось. Как же вы это допустили, Иван Степанович?

Ганецкий угрюмо ответил:

– Виноват…

– Разумеется, вы виноваты. Почему не занялись этим делом раньше?

– Я… не знал, – седая голова совсем поникла и даже начала дрожать, словно шея не выдерживала её веса.

Гурко промычал что-то нечленораздельное.

– Но ведь это продолжалось не месяц, не два – годы! Неужели никто ничего не замечал? – Гурко помолчал. – Нет, не верю. Замечали – да молчали. А вот почему молчали – пусть разберётся военный суд. То ли так сдружились, что не хотели выдавать «товарищей». То ли… Страшно сказать: просто попустительствовали этому Нечаеву, и попустительствовали либо из денежного интереса, либо…

Гурко помолчал.

– Я распорядился провести самое тщательное расследование и в отношении крепостной команды, и в отношении тех жандармов, которые приняли участие в избиении арестантов. Как сообщил Дрентельн, он не давал указания избивать; хотел лишь удостовериться, что безобразия действительно имели место. Тем не менее, я приказал своей властью отправить этих жандармов под арест, на гауптвахту. Думаю, они понесут должное наказание.

Ганецкий молчал. Голова его тряслась всё сильнее.

– Ну, не нужно так волноваться, – сказал Гурко. – Надеюсь, что ваша непричастность к разгулу в равелине будет доказана. Медицинская комиссия под руководством доктора Траппа осмотрела избитых. Положение некоторых из них тяжёлое. Нечаев особенно пострадал, ещё немного – и запинали бы до смерти… Сейчас он переведён в лазарет. Остальные получают медицинскую помощь на месте. Кроме того, я распорядился пересмотреть рацион арестантов. Он будет значительно улучшен, поскольку, по заключению врачей, у половины арестантов имеются признаки цинги, лихорадки, чахотки или психического расстройства. После дополнительного обследования они, возможно, будут переведены в военный госпиталь… Вы меня слышите, Иван Степанович?

– Слышу, – глухо ответил Ганецкий.

– Хорошо. Можете идти. Прошу вас оказывать всяческое содействие следствию. До свиданья.

Ганецкий не без труда поднялся. Подволакивая одну ногу, повернулся к двери.

Гурко пытливо глянул на него.

– Вам, Иван Степанович, я тоже посоветовал бы обратиться к врачу…

– Хорошо, – ответил Ганецкий.

Когда комендант ушёл, Гурко долго сидел над бумагами, размышляя. Конечно, Ганецкий мог и не знать, что творится в равелине. Он боевой генерал, во время Турецкой войны командовал корпусом. И эта тюремная должность, которую многие восприняли бы как синекуру, была ему явно не по вкусу. Потому и не вникал в детали, во всём доверяясь смотрителю. Что ж… Не будем трогать старика, – решил Гурко. И без того скандал выходит нешуточным…

Да и не один скандал-то! Генерал-губернатор поморщился: на днях в Питер привезли группу одесситов и киевлян, привлечённых в своё время по разным политическим делам. Суд определил им высылку в северные губернии России, в связи с незначительностью их преступлений. Питерские нигилисты пришли встречать их на вокзал. Ссыльные и их провожатые должны были проследовать через весь город на Финляндский вокзал. Колонну сопровождали отряды полиции. По дороге к колонне присоединялись сочувствующие прохожие, так что шествие оказалось довольно многолюдным. И вот у Гостиного двора началось: выскочили лабазники, вооружённые какими-то палками, лопатами, железными прутами, напали на колонну. Полиция стояла в стороне, наблюдая безучастно. К лабазникам присоединялись прохожие из числа патриотов. Били насмерть, не разбирая ни пола, ни возраста. И били долго – почти три часа. Наконец, прискакал полицмейстер Дворжицкий. Полиция тут же принялась разгонять толпу. Однако было поздно: несколько трупов остались лежать на залитой кровью мостовой.

Теперь суды, прокуроры, градоначальство, даже Сенат – завалены заявлениями родителей и родственников избитых. Цесаревич явно смотрит на происшествие сквозь пальцы, а вот город бурлит: то здесь, то там возникают стихийные митинги, сходки. В университете даже потребовали к ответу градоначальника и полицмейстера. Утихомирить студентов пришёл товарищ министра просвещения Сабуров. И – получил пощёчину от какого-то распалившегося молокососа.

Снова пришлось звать полицию… В Государственном Совете опять вспомнили знаменитую записку князя Оболенского. Она снова пошла по рукам. Князь требовал не только физических наказаний для арестованных террористов (в особенности – «стриженых девок»). Он предлагал ввести практику пыток при дознании. Более того. В связи с участившимися случаями побега арестантов с каторги на Каре князь предлагал особо опасных преступников, ни много, ни мало, лишать зрения. «Дабы, – писал он, – затруднить им возможность побега».