— Я действительно сказала ему, что собираю материалы о Ребекке, — медленно, обращаясь скорее к самой себе, произнесла я. — Но он мне не поверил — решил, что я соврала, чтобы добиться его согласия на встречу. Он не знал…

Тогда — не знал.Неожиданно я поняла, как легко все могло измениться. И Мьюриэл, и Хелен были в курсе дела; вполне вероятно, что они могли поделиться с кем-то, и новость в итоге дошла и до него. Да и сама Лиз могла пустить эту новость гулять по деревне. Соседка тут же облекла мои еще не вполне четкие мысли в словесную форму:

— В таком захолустье, моя милая, трудно сохранить что-то в секрете. Нравится вам это или нет, но слухи в узде не удержишь.

— А откуда ему знать, что я все еще занимаюсь расследованием? — в замешательстве отозвалась я. — И если он пытается меня остановить, то как узнает, удался его план или нет?

— Понятия не имею, Анна. Жалею только, что мало чем могу помочь. — Ее лицо выражало искреннюю заботу о моей безопасности, то, чего я так ждала от мужа. — Представляю себе, как вы терзаетесь. А как Карл все это воспринимает?

— Да никак, — честно призналась я: нельзя врать в ответ на понимание и сочувствие. — Карл мне не верит. Он считает, что я делаю из мухи слона… в смысле — смертельную угрозу из банального грабежа. А на пропажу моей папки ему вообще наплевать. У нас даже отношения разладились. Я не могу говорить с ним на эту тему — он не станет меня слушать. С прошлого вторника мы будто чужие…

Глаза Лиз удивленно округлились. Она явно подыскивала способ потактичнее расспросить меня, не вторгаясь в лабиринт внутрисемейных отношений.

— Очень жаль… Такого я, признаться, не ожидала. Я мало знаю вашего мужа, но он производит впечатление человека понимающего и искренне преданного вам.

— Он и вправду… чудесный. Собственно, он не виноват, что так реагирует. Просто… — Я снова оказалась в точке, из которой только один путь — вперед, и, как ни стыдно мне было, нашла в себе силы для откровенного признания. — Он считает, что мое расследование… как бы это сказать… плохо влияет на мою психику. Дело в том, что однажды такое уже случилось, что-то подобное.Мы тогда еще не были с ним знакомы, встретились несколько лет спустя. Я рассказала ему о том периоде в моей жизни, но не думаю, что он понял. Карлу кажется, что проблема внутри меня и в любой момент безо всякой причины может вспыхнуть заново. Но он не прав… — Я умолкла. — Это длинная история…

В глазах Лиз читался вопрос, но на ее лице не дрогнул ни один мускул. «Говорите, — прочитала я в ее глазах, как и раньше, когда впервые доверилась ей. — Говорите, если только вам не тяжело об этом вспоминать».

— В то время мне было восемнадцать лет, — начала я негромко. — Это был мой первый семестр в университете. Помните, что я рассказывала о своей семье? — Мне тогда хотелось поскорее распрощаться с ними, и я намеренно выбрала университет как можно дальше от дома. Я была бесконечно счастлива, когда ехала на поезде одна. Конечно, я боялась, но все равно была счастлива.Это невозможно описать. У меня было такое чувство, словно я стою у черты чего-то прекрасного. На рубеже совершенно иной жизни.

Все изменилось, как только я добралась до места. Я думала, что вдали от семьи обрету свободу, но ничего подобного не произошло. Меня охватил страх. Я чувствовала себя потерянной. По сути, у меня никогда не было дома, и я это понимала, но от этого понимания становилось только хуже. Вернуться мне было некуда, и это самый худший вид тоски по дому… когда на всем светенет такого места, которое ты мог бы назвать своим, и ты просто плывешь по течению.

Видите ли, в университетскую жизнь я тоже не вписалась. Я думала, что встречу там кого-нибудь похожего на меня, но ни с кем из сокурсников у меня не было ничего общего. Все они напоминали мне Эмили, Луизу и Тима, моих сводных сестер и брата, у всех счастливые семьи, все они — желанные дети. В отличие от меня. Поначалу мы общались, довольно мило, по-свойски, но я постоянно была в напряжении. Я не могла рассказать им, как сильно я боюсь, каким безликим кажется мне общежитие, — они не поняли бы, потому что для них студенческая жизнь была сплошным весельем. А я… Чем больше я боялась, тем больше отдалялась от них. И чем больше отдалялась, тем сильнее боялась…

Я стала проводить много времени в своей комнате. Сначала я ненавидела эту комнату, это была ничьякомната: холодная, бессердечная, безликая. Но постепенно я стала бояться выходить из нее, хотя по-прежнему ее ненавидела. Я начала испытывать страх перед людьми. Словами это чувство выразить практически невозможно. Первое время я просто смущалась и чувствовала себя повсюду лишней, а затем… пошло-поехало. Нарастало как снежный ком. День за днем. Неделя за неделей. Я не хотела выходить из комнаты, потом боялась выходить, а потом цепенела от одной лишь мысли о том, что выйти придется. Я понимала неразумность собственного поведения, что было хуже всего. Когда самая малая часть сознания обеспечивает контакт с внешним миром, когда сам следишь, как мозг перестает тебе подчиняться…

По мере того как я рассказывала, прежний ужас возвращался ко мне, и я в полной мере ощутила то, что чувствовала раньше. Я забыла о Лиз и говорила как в трансе.

— Первые три недели семестра я посещала лекции и семинары. На четвертой неделе ходила только на семинары. К этому времени я уже не выходила, чтобы поесть. В общежитии был буфет с трехразовым питанием для студентов, но я не могла вытащить себя из комнаты. Раз или два, помнится, я пыталась внушить себе, что должнаобщаться с людьми. «Это не страшно, — убеждала я себя. — Все они замечательные ребята, так что с тобой такое, черт возьми?» И продолжала торчать в четырех стенах. По коридору гурьбой бегали чужаки — на завтрак, обед, ужин, — а у меня хватало смелости открыть дверь, только когда стихало даже эхо их голосов. Сделав несколько шагов по направлению к буфету… я разворачивалась и стремглав мчалась назад. Словно за мной кто-то гнался. И сейчас помню, как колотилось мое сердце. Временами мне казалось, что оно разорвется.