— Простите?.. — бедняга выглядел совершенно оторопевшим.

— Нет уж, теперь это вы простите, — решительно оборвала его я. — Пригласили, так извольте отвечать. Мы с вами танцуем следующую танду.

Мужчинка оглянулся, словно ища, где спрятаться, и, не найдя ничего лучшего, надел очки. Но я не собиралась давать ему передышки.

— Немедленно снимите вашу стеклянную броню. Я же видела — вы прекрасно танцуете и без нее.

Он подчинился. Он положил очки на стол и беспомощно осмотрелся. Скорее всего, он видел вокруг себя только расплывающиеся цветные пятна. Он был, конечно, урод, но в тот конкретный момент это был очень красивый урод, несмотря на всю свою несуразную, плешиво-носатую ушастость. Он походил на неизбалованного, даже забитого ребенка, который вышел во двор с новым велосипедом, и теперь и счастлив, и смущен, и напуган этим огромным событием, которое разом переводит всю его жизнь в новое, многообещающее и в то же время очень тревожное состояние.

Обычно человеческие лица глупы, скучны и унылы; думаю, что и лицо моего очкарика не составляло исключения… но иногда, очень редко, они словно освещаются изнутри, как китайский цветной фонарик-калейдоскоп; и на этом ярком, сияющем фоне начинают мелькать, сменяя друг друга, узоры радости, сомнения, надежды, страха, и снова радости, и снова надежды. Именно такие узоры мелькали перед моими глазами в ту ночь, в том отрешенном от земли городе, в провонявшем конским потом баскетбольном зале, превращенном в милонгу на несколько коротких часов. Нечего и говорить, что я залюбовалась столь редким зрелищем.

— Я не очень твердо веду, — вдруг сказал он, словно припомнив что-то. — И знаю мало сиквенсов. А если вы любите близкое абразо, то должен вас разочаровать…

— Самое то, — парировала я. — Запомните: чем лучше ведомая, тем меньше она хочет, чтобы ей диктовали каждое движение. Что же до сиквенсов, то танго — не компьютерная программа. Больше сиквенсов я ненавижу только близкое абразо. Грудь ведущего — это не сосна, а я — не медведь, чтобы об нее тереться. Усвоили?

Он улыбнулся в ответ — улыбкой почти счастливого человека. Перерыв заканчивался, вот-вот должна была открыться следующая танда.

И фсё? Ну-у, так мы ни дагаваревались. Нихарашо, дарагая Милонгерочка, абрывать на самам интиреснам. Што дальши та было? Нибось бычьих яиц у этава танцора ни абнаружилось, хе-хе…

Отчего же вы так в этом уверены, господин Мужлан? В тихом омуте, знаете…

Йирунда, дарагая Милонгерочка. Ф тихам омути ни водицца ничиво, кроме тины. И кроме стайячей вады там ничиво ни стаит. Настаящии бычачьи яйца можна абнаружить тока у быка. Магу такжи придлажить сибя. Ни верите — приежжайте, пакажу. Или скажити адрисок, я сам падъеду, с висами.

С весами? А весы-то зачем?

Хе-хе… а как жи па-вашиму мы станим яйца взвешевать? Биз висофф-та ниспадручна, хе-хе…

Вот же пошлая мразь… тьфу!

Итак, перерыв заканчивался, вот-вот должна была открыться следующая танда, и тут к нашему столику подошел мужчина лет сорока. Подошел и сразу же уселся, не дожидаясь приглашения, словно предъявив невидимому контролеру входной билет в виде полуутвердительного «можно?»

— Нельзя, — ответила я тоном, не оставляющим ни малейших сомнений в моем искреннем возмущении.

Мужчина благожелательно хохотнул и остался сидеть. Он явно принадлежал к одному из самых неприятных человеческих типов, именуемому мною «СС» — «самец самодовольный». Высокий, без малейшего намека на брюшко, с тяжелой многозначительной спиной и медальным профилем, которым он, видимо, особо гордился, ибо, разговаривая, поворачивался к собеседнику боком, гордо обозревая перпендикулярные разговору дали.