Большая комната, квадратная, двадцать на двадцать метров, не меньше, ковровое покрытие на полу, стены крашеные, тележка массовика с магнитофоном и еще каким-то разноцветным разухабистым добром: мячики, шарики, ленточки, палочки, косточки в ряд… или нет, это с другого семинара… а вот и сам массовик, круглая морда клинического идиота, улыбка, наклеенная от уха до уха: так, господа, все на месте?.. ага, и гиршуни с нами, здравствуй, гиршуни, мы любим тебя, гиршуни… ха-ха-ха… стоп, команды смеяться не было, делаем все по команде, договорились?.. итак, встали, господа, встали в круг, шире круг, господа, но не совсем, не совсем, а так, чтобы чувствовать жар, так сказать, соседнего тела… почувствовали?.. это важно: жар, который соседнего тела… итак, господа, почему так важно смеяться, ну, кто знает?.. никто не знает?.. так, продлевает жизнь?.. так, так… повышает половую функцию?.. так, так… будут еще которые мнения?.. улучшает аппетит… так, молодцы, все ответы правильные, господа!.. позвольте, для начала, научную справку: смех, с академической точки зрения, представляет собой, так сказать, физиологическую вибрацию мембраны, которая приводит в действие, так сказать, важнейшие механизмы, которые труда и жизнедеятельности человеческого организма… но это все теория, не ради которой мы тут, так сказать, собрались… а важно в этой теории то, что смеяться, господа, следует даже тогда, когда вам не смешно, понимаете, повторяю для тех, которые: смеяться важно, даже когда не смешно, и это потому, что, во-первых, крайне полезно для здоровья, аппетита и половой функции, а, во-вторых, которые, приводя в действие мембрану, мы воздействуем обратным фидбеком на смехотворный центр мозга, который, раздражаясь, вызывает к жизни реальное чувство смеха, которое вибрирует, в свою очередь, мембрану, и так далее, к новым, так сказать, перспективам, которые улучшают… на этом позвольте завершить теоретическую академию и перейти, так сказать, которая практика… итак, подняли руки, выше, выше, потрясли, потрясли, молодцы!.. а теперь я включаю музыку… ааха-ха-ха-ха-пум-пум-пуп… так, а теперь делаем на счет: на счет «раз» держим руки наверху, а когда я скомандую «цхок!», то сразу опускаем руки, которыми хватаемся за живот и начинаем колебать вибрацию мембраны… я специально делаю это, пока никому еще не смешно, чтобы дать вам почувствовать этот важный обратный фидбек на произвольное колебание мембраны… итак, начали: раз!.. ааха-ха-ха-ха-пум-пум-пуп… цхок!.. сильнее колебать, сильнее!.. эй, которые, сильнее!.. еще сильнее!!. не слышу!.. так, молодцы, уже лучше, уже лучше… раз!.. ааха-ха-ха-ха-пум-пум-пуп… цхок!.. цхок!.. и вот я, гиршуни, уже в такт трясусь вместе со всеми, и старательно поднимаю вверх руки, и честно хватаюсь за живот, и тщательно сотрясаю мембрану, и добросовестно пытаюсь хохотать, и у меня получается не хуже, чем у остальных, и я говорю себе: вот видишь, гиршуни, а ты боялся, ничего страшного, ты сам видишь, ничего страшного, но тут они вдруг начинают действительно хохотать, и ты тоже, ты уже не просто кашляешь, изображая смех, а именно что смеешься, так что, выходит, не врал имбецил-затейник насчет «обратного фидбека», а вдруг она и в самом деле существует, эта мембрана и ее колебательные вибрации, а вдруг это никогда уже не кончится, раз начавшись… я оглядываюсь вокруг и вижу людей, которые корчатся от хохота, и я тоже корчусь, а ведь мне совсем не смешно, мне страшно, и им, наверное, тоже, и я плачу, не стыдясь своих слез, потому что это якобы слезы смеха, якобы — потому что смех тут ни при чем, потому что на самом деле меня переполняет печаль, жуткая, никогда еще мною не испытанная печаль, которая, так сказать, затопляет мою кашляющую смехом, блюющую смехом душу, все мое больное, раздираемое на части существо, изрыгающее столь полезный для аппетита и половой функции звук… мне ужасно грустно, я плачу, глядя на них и на самого себя; в комнате нет зеркал, но они и не требуются, достаточно просто оглянуться и увидеть себя, несчастное и убогое создание, главным отличительным качеством которого является именно убогость, ничтожество, унизительная нищета духа… как мы отвратительны, двуногие грузди, как мало в нас истинного, безропотного, органичного благородства, столь свойственного всему живому — всем, кроме нас!.. взгляните, как благородно они живут, все эти муравьи, рыбы и собаки, как вступает в игру щенок, вывесив язык, закидывая попу и улыбаясь во всю свою радостную морду; взгляните, как они умирают, с каким спокойным достоинством принимают они свою участь, свой безвозвратный уход, так, словно знают что-то такое, что неизвестно и непонятно нам, нищим ублюдкам, неизвестно откуда взявшимся недоразумениям, струпьям и перхоти бытия… раз!.. ааха-ха-ха-ха-пум-пум-пуп… цхок!.. никогда еще в жизни мне не было так грустно — не плохо, а именно грустно, безысходно, бесповоротно, отчаянно грустно… за что это нам?.. за что?

У меня завтра день рождения, так что жду поздравлений. Только, пожалуйста, не возражайте. А то в прошлый раз господин Жуглан затеял со мной спор, утверждая, что свой предыдущий день рождения я праздновала всего две-три недели тому назад. Он, помнится, даже подсчитал точное количество дней: восемнадцать. Ну и что? Разве нас не учили еще в школе, что все зависит от системы счисления? Одни считают так, другие иначе. У кого-то в году двести дней, у кого-то тысяча, а у большинства моих знакомых так и вовсе переменное число: то триста шестьдесят пять, то триста шестьдесят шесть… или сколько?.. — триста шестьдесят четыре?.. никак не могу запомнить. Я и в своем-то календаре путаюсь, а уж в чужих и подавно.

Мой календарь тоже переменный, как и у всех, как и у вас, господин Жуглан. Иногда год в нем длится ужасно долго. Самый длинный на моей памяти соответствовал, примерно, пяти вашим. А иногда он совсем коротенький, как тот, восемнадцатидневный. Бывает и еще короче, но это уже редкость.

Почему я считаю года именно так, а не иначе? По той же причине, что и все остальные — из соображений удобства. Сами подумайте: ну зачем вообще требуется измерять время? — Только для того, чтобы знать, когда чему приходит пора, правда ведь? Вот, допустим, крестьянин какой-нибудь вспахал, посеял, собрал, а потом ему говорят:

— Давай снова.

А он, допустим, спрашивает:

— А почему именно сейчас?

А ему и отвечают:

— А потому что год прошел.

— Ну, если год, — говорит крестьянин. — Тогда конечно, тогда и в самом деле пора.

И идет сеять заново. Вот он для чего, календарь-то, если вдуматься.

Ну а я ничего не сею, мне крестьянское расписание ни к чему. Жизнь моя спокойна и постоянна, кругов никаких не выписывает. Еще когда в школе училась и в институте — куда ни шло. Там понятно: переводят человека в старший класс или на другой курс — вот тебе и год. Но теперь, на работе… ну никаких примет, хоть ты тресни. День еще ладно: встала — легла, работа — дом. Неделя — тоже: работа — выходные. Месяц… что ж, можно и тут циклы отыскать, особенно женщине. Но год? Год?

Мне это кажется таким очевидным, а ведь в голову так сразу и не приходит, правда? Да и как придет, если мы с детства привыкли верить на слово? Чему нас только ни учат, как нам только ни врут, а мы и уши развесили. Добро бы что-нибудь незначительное, такое, что прямо нас не касается. Например, мне говорят: ты живешь на планете Земля, она круглая, есть на ней страна Америка, там был президент по имени Кеннеди, и его застрелили. Все это может оказаться стопроцентной ложью, выдумкой. Я не видела ни космоса, ни формы своей так называемой планеты. Я не бывала в Америке, да и что я там забыла? Но даже если меня привезут туда и скажут: «Вот, Машенька, это Америка!» — где гарантия, что и тут они не смошенничали? Повозили-повозили кругами — да и завезли в какой-нибудь кинопавильон, где все специально подстроено? Нет гарантии, ну разве что не слишком правдоподобно: станут ли так много возиться в мою честь? Но в принципе-то — нет гарантии, нет ведь?

А уж про Кеннеди и вовсе полнейший пшик: что за проблема такую красивую сказку сочинить и поставить? — Никакой проблемы. Хороший драматург, грамотный продюсер, несколько миллионов на рекламу, и вот уже вся эта, якобы круглая, как дура, планета свято уверена в том, что так оно и было. Вот уже напечатан в книгах, журналах, учебниках портрет рыжего красавца, и все-все-все, включая эскимосов и папуасов, смотрят, кивают и говорят:

— А, ну как же, это ведь Кеннеди. Его еще застрелили…

— Да с чего вы взяли, что это правда?

— Ну как же, это ведь все знают: вон и тот эскимос, и этот… видишь, кивают…

Вот и я киваю. Не потому, что верю, а потому, что мне, в общем, все равно. Ну какая мне разница — был ли на самом деле такой президент, и была ли у него Америка, и была ли у Америки пуля, прилетевшая в президентскую голову по точной дуге, тщательно обогнув по дороге предполагаемую круглизну предполагаемой планеты Земля? — Да никакой! Да пусть себе будет так, если это кому-то важно. Мне-то что? С такими незначительными глупостями я спорить не собираюсь.