— Прочь с холма! — крикнул я, скатываясь с седла, крикнул неразборчиво, так как во рту у меня были зажаты древки двух стрел. Третью я держал той же рукой, что и лук. Ошенн, не тратя времени на ответ, запрыгнула на Буша и погнала его прочь.

Отбежав, я успел выпустить стрелу раньше, чем кабан развернулся ко мне мордой. Толстая же у него была шкура, если бы не ее крепость, наконечник наверняка достал бы до почек.

Но он не достал, и кабан, глядя на меня из-под жесткой челки, ринулся вперед прямо на меня. Из его ноздрей капала кровь, но в сочетании с холкой, дыбящейся на уровне моих ребер, короткими острыми клыками толщиной в три пальца и ногами много мощнее моих это вовсе не предвещало его скорой кончины, а только пугало.

Хорошо, что я никогда не обмираю от страха. Пребывая в ужасе оттого, что встречу смерть от гигантских копыт и зловонных (я чувствовал его дыхание) клыков, я, тем не менее, резво отбежал в сторону, натягивая лук.

У меня был лишь миг до того, как он снова развернется, ведь стрелять в ороговевшее рыло или пытаться попасть в крошечный глаз совершенно бессмысленно. Миг этот мне удалось использовать наилучшим образом: выстрелить и попасть в сустав передней ноги. Охромевший кабан не прекратил своих попыток добраться до меня, но теперь мое преимущество в скорости сделалось явным. Учитывая, что у меня осталась единственная стрела, это было более чем важно.

Хотелось бы мне сказать, что этой последней стрелой я поразил вепря прямо в сердце, "за локоток", но не стану обманывать: она попала выше лопатки, застряв в жире. Попал я скверно, теперь одна надежда: дадут знать о себе предыдущие раны, и кабан обессилит раньше меня, невредимого. Из оружия у меня оставался только кинжал, довольно длинный и тяжелый, но вряд ли способный оборонить от этого монстра.

Я метался туда-сюда по закругленной вершине холма, а кабан следовал за мной и раны его все же были слишком поверхностны: темпа он не сбавлял. Не знаю, сколько длилась эта беготня. Может минуту, а может и три-четыре. Но развязка наступила, и тем способом, о котором я и подумать забыл.

На холм взлетели эрл, кто-то из рыцарей и двое егерей. Разумеется, эрл был первым. Судя по статям его коня, ему отдал своего кто-то из егерей. Мгновенно оценив обстановку, эрл взял копье под мышку и, как на турнире, налетел на вепря, вогнав копье до самой крестовины, и совокупным весом своим и коня опрокинул зверя на бок. Немедленно покинув седло, эрл взмахнул лабрисом и рассек рыло пониже глаз. Поток крови захлестнул его, чуть ли не до шеи и тут же второй удар лабриса покончил с кабаном.

Я сел на землю и, положив руки на колени, попробовал унять их дрожь. Эрл же, оставив тушу на попечение своих спутников, подошел ко мне и положил окровавленную руку на мое плечо.

— Ни я, ни Ошенн не забудем этого. На завтрашнем пиру тебя посадят слева от меня и поднесут лучшее, что удастся приготовить из этой свиньи. Но это только символ. Истинная же моя благодарность куда глубже, поверь.

Я поверил.

Пир, посвященный окончанию охоты, оказался как раз таким, каким мне хотелось бы, чтобы был всякий пир, на котором мне доводилось есть и пить. Без излишнего церемониала, но и без пьяных бесчинств. За длинным столом в каминном зале (я был тут впервые) уместились все, кто участвовал в охоте, а остальной дружине выкатили по бочке пива и сидра прямо в казарме. Туда же отправили холодец из кабаньих копыт и хрящей. Косуля, добытая нами с парнем, имя которого так и не всплыло в моей памяти, тоже отправилась туда.

Скатертей не стелили, просто отскоблили стол и сплошь заставили его блюдами от серебряных на том конце, где сидели эрл с женой, рыцари и я, через медные и оловянные у егерей и псарей до деревянных, доставшихся конным стрелкам и рыцарским оруженосцам.

Если бы угощение составляли только три кабана, добытых вчера, то и их хватило бы всем, чтобы наесться досыта. Но ведь кроме кабанины во всех мыслимых видах: печеной, жареной на решетке, рубленой и смешанной с салом, не говоря уж о шкварках, свежей колбасе с чесноком и куркумой. Так вот, кроме нее замковые повара наготовили еще уйму всяческой еды, основа для которой была подстрелена в лесу или выловлена в черных лесных реках. Ни домашней птицы, ни убоины из домашнего же скота, по обычаю, не подавали.

Стоит ли удивляться, что я в первые часы застолья практически не обращал внимания на сотрапезников, увлекшись паштетами из рыбьей молоди и кабаньими ребрами. Лишь во время тостов, которые произносили рыцари и старшина егерей, я переводил взгляд на тех, кому были адресованы здравицы — эрла Векса и его жену Ошенн. Оба они чуть запаздывали, вставая в ответ на славословия, но вовсе не из жеманства. Они не важничали, просто у обоих был отменный аппетит. Однако когда завязки штанов были распущены (ничего неприличного в этом никто не видел), а сидеть прямо не стало сил, я откинулся, вытянув под столом ноги, и, сдерживая отрыжку, принялся любоваться людьми, большинство из которых со всей страстью предавалось еде и напиткам.

Обращало на себя глаза то, что никто не старался как-то упорядочить питье. Вперемешку пили и вина, и сидр, и крепкую яблочную, и пиво, смешанное с наливками, наподобие того, как предпочитал пить Старший Равли. И пока что, никто не был пьян. Слишком много жирной еды и мало тяги к скотству в людях — больше мне нечем это объяснить.

Оглядывая раскрасневшиеся от перца и горячего мяса лица, я несколько раз скользнул глазами по одному из егерей. Совершенно не помню, чтобы видел его на охоте. Впрочем, лицо у него было настолько никакое, совершенно лишенное ярких черт, что я вполне мог и позабыть его. Я и сейчас, менее чем через минуту после того, как разглядывал его, не смог бы ни описать, ни узнать среди сколько-нибудь схожих с ним. Отыскав его глазами еще раз, что удалось мне только потому, что рядом с ним сидел одноглазый псарь, я попытался поймать его взгляд. И потерпел неудачу. Он смотрел куда угодно, но только не на меня. Отхлебнув из кубка, я забыл о нем.