Подопригора насупился.

— В армии командир определяет, какие знания нужны солдату, — жестко сказал он, — в бою отсутствие знаний — предательство, понятно вам, Зиберов? Лишние знания… Зачем лезете с подсказками, если не знаете?

Зиберов расплылся в простодушной улыбке.

— Вы же сами прошлый раз о взаимовыручке рассказывали, товарищ старший лейтенант. Сам погибай, а товарища выручай.

Кое-кто засмеялся, но Подопригора был мрачен, и солдаты притихли. Многие поглядывали на безмятежного Зиберова с неприязнью: чего выставляется? Лишь бы человека подразнить…

Старшего лейтенанта Подопригору в полку любили. Он был безобиден и покладист во всем, что не касалось его разлюбезной техники. Старослужащие рассказывали, что однажды он написал в характеристике нерадивого механика: «…у ефрейтора Петрова поршни и цилиндры покрыты коррозией эгоизма».

Малахов тоже помрачнел. Выходка Зиберова вернула его мысли к недавней стычке с Дименковым. И к истории на полигоне… Он терялся в догадках: что это было — случайность? Внешне — да, но интуиция подсказывала другое, чему Малахову не хотелось верить.

Вчера он проводил со взводом занятия по подрывному делу. Отрабатывали тему: «Подрывание низководных мостов и дорожных сооружений». Командир поставил задачу: подорвать водопропускную железобетонную трубу через дорогу. Возни с этим делом предстояло много, и Малахов решил упростить решение задачи. Во-первых, не было нужды взрывать трубу в точно назначенное время, и Малахов не стал дублировать сеть из детонирующего шнура электровзрывной, а во-вторых, он спешил в город, и Дименков разрешил уехать сразу же после занятий.

Солдаты работали на редкость дружно. Непонятно откуда, но все знали, что у матери лейтенанта сегодня день рождения. И все бы удалось, если бы не Зиберов… Он вставлял шнур в капсюль-детонатор и забыл обжать его плоскогубцами. Когда солдаты делали взрывную сеть — шнур выдернулся и… взрыва не получилось. А на полигон в эту минуту, как нарочно, принесло полковника…

Безусловно, Зиберов мог «забыть»… это самая элементарная, самая распространенная ошибка у саперов. И все-таки, все-таки… Малахову не давал покоя брошенный исподтишка недобрый взгляд Зиберова, когда Дименков распекал лейтенанта перед всем взводом. Конечно, ни о какой поездке домой уже не могло быть и речи. И Малахов невольно сопоставил «ошибку» Зиберова и их встречу на шоссе накануне…

Подопригора подошел к разрезанному агрегату на железной тумбе возле стены с диаграммами, провел, вернее, нежно погладил цилиндр и повернулся к притихшим солдатам. Маленькие глазки выискали во множестве лиц того, кто мог сейчас его утешить.

— Степанов, доложите свое решение.

Коля встал, и головы солдат, как подсолнухи к солнцу, повернулись к нему. Даже Белосельский отвел, наконец, свой взор от окна и приготовился слушать.

— Для решения этой задачи есть, пожалуй, единственный путь: первое, использовать подручные материалы для повышения проходимости; второе, снизить давление в шинах до минимально допустимого; третье, включить передний мост и демультипликатор. И двигаться только по прямой, не маневрировать до окончания операции.

— Слыхали? — Подопригора победно оглядел класс. — Это же то, что называется! Задача решена, можно сказать, классически! Спасибо, Степанов. Уважаю. На следующих занятиях будем отрабатывать нормативы по обслуживанию и ремонту машин. Все слышали? Занятия окончены.

Через несколько минут рота с лихой песней двинулась в казарму. Из окон штаба выглядывали поклонники бархатного тенора Мишки Лозовского. Когда он запевал, даже начальник штаба майор Черемшанов открывал окна в кабинете.

Малахова предупреждали, что Лозовского пытаются переманить другие роты в предвидении строевого смотра. И ценил Мишкину верность, хотя и подозревал, что Лозовский верен Степанову и Белосельскому, а не ему — старому другу. Вернее, бывшему старому другу.

Малахов остановился на повороте к штабу, пропуская мимо себя роту. От одной мысли, что в ротной канцелярии все еще работает с документацией Дименков и сейчас они снова встретятся, Малахов ощутил болезненный спазм в желудке. «Ну что за жизнь, — уныло подумал он, — так и свихнуться недолго».

— Лейтенант Малахов!

Малахов оглянулся. На крыльце штаба стояли полковник Муравьев и подполковник Груздев. Малахов с беспокойством взглянул на себя как бы со стороны: комбинезон мятый, в известковой пыли, физиономия унылая, в глазах тоска… И в таком виде на глаза к командиру? Да еще после позора на минном полигоне? Он чертыхнулся про себя на беспардонные фортели судьбы и рысцой побежал к штабу, судорожно припоминая, что полагается говорить в подобном случае: «Слушаюсь» или «По вашему приказанию прибыл»? Так и не вспомнив, козырнул и сказал находчиво:

— Здравствуйте… Вы меня звали?

На лице полковника поочередно отразились все чувства от изумления до негодования.

— Здравия желаю, товарищ гвардии лейтенант, — отчеканил он, отдал честь тем истинно военным жестом, который так восхищал Малахова у Хуторчука, и ушел в штаб. Малахов почувствовал себя мальчишкой-шестиклассником, которого отлупили на глазах у одноклассниц.

Груздев сочувственно улыбнулся.

— Трудно приходится?

После командирского ушата ледяной воды вопрос замполита прозвучал так по-человечески, что Малахову захотелось тут же, на крыльце штаба, выложить Груздеву все свои беды с командиром роты и взводом.