«Ничего себе, — удивленно подумал Ваня, — а еще говорят, что Перегудов женоненавистник… Стоп, граждане, откуда в складе женщина? Как попала она в полк, в это сугубо мужское царство? Правда, в полку есть вольнонаемные дамы, но это жены офицеров и все на возрасте, а певица, судя по голосу, совсем юная дева…»

Ваня не удержался, подкрался к складу и заглянул в дверь. Возле стола с кипящим электрическим чайником, двумя эмалированными кружками и горкой пряников на газете сидели Сашка Микторчик и Перегудов.

Сашка, подперев по-бабьи пухлую щеку ладонью, нежно и горько выводил, точно упрашивал:

А Перегудов, прижимаясь щекой к гармони, вторил ему басом, закрыв от печали глаза.

Ваня осторожно отступил, боясь потревожить песню. И только через несколько шагов, когда темная махина вещевого склада осталась позади, обнаружил, что все еще старается идти бесшумно. Он улыбнулся, затянул потуже ремень и зашагал свободно, отбивая такт рукой.

Злость на дневального прошла, даже бездарно утраченный любимый значок не вызывал сожаления, будто старая песня, которую так ладно пели два солдата — молодой и старый, внесла в его душу умиротворение. «Если успею, — подумал он, — напишу завтра же комиссару и Насте… Как-то они там поживают?»

Последние письма Насти стали суше, короткие строчки были неподвижными, как струны, приклеенные к грифу гитары. Не дышали. Ваня ломал голову, гадая: что произошло за это, в общем-то недолгое, время с его Аленушкой?

Первые недели службы Ваня, оглушенный новыми обязанностями, безмерным количеством обязательной информации, как-то сразу отошел от прежней жизни и привязанностей. Тугой распорядок дня не оставлял времени для тоски — после отбоя он засыпал, не успев сбросить сапоги. Только комиссар оставался с ним. Но общение с комиссаром особая статья. Это вне чувств — это потребность скорее ума, чем сердца.

Сейчас, когда служба вошла в неизменную колею и новые обязанности и распорядок дня перестали давить мысли, Ваня все чаще думал о Насте, вспоминая почему-то не все годы их дружбы, а последнюю встречу.

Настя поднялась с бревен ему навстречу и встала, как школьница у доски, заложив руки за спину. Девочка-девушка с русой косой, закрученной на затылке в тяжелый узел. Лицо бледное, зареванное, но глаза с каждым его шагом к ней становились ярче, словно разгорались от радости — наконец-то!

— Не сердись, Аленушка, надо было попрощаться с комиссаром.

— Что ты. Я же понимаю.

Она привстала на цыпочки и потерлась лбом о Ванину щеку. Это прикосновение было чудом. У Вани на секунду замерло сердце.

— Шпильки потеряешь, — сказал он, — дай поправлю.

Настя покорно наклонила голову. В этом движении была она вся — его Аленушка, доверчивая и естественная, как дыхание.

Они вышли на улицу и пошли к Неве. Это был их постоянный маршрут после занятий, если никуда не надо было спешить и не было дождя. В дождь они встречались после занятий в кондитерской и с наслаждением пили приторный кофе с молоком, обсуждая дневные дела.

Ваня снял пиджак и набросил его Насте на плечи, словно хотел спрятать ее от чужих, нескромных глаз.

— Простудишься еще, — сурово сказал он, хотя на улице стояла жара.

— А ты?

— Я — мужчина. Без пяти минут солдат. Скромный и здоровый, как танк.

Настя невольно улыбнулась.

— По-моему, ты себя недооцениваешь.

Ваня обрадовался. Начала шутить — значит, отвлеклась от печали. Настя плакала редко, как правило, «из-за несправедливости» своего мастера Брониславы — дамы с крикливым, взрывным характером. Но тогда Ваня знал, чем помочь: стоило представить поступки Брониславы в карикатурном свете, и Настя уже смеялась над своими слезами. А сейчас как быть? Не идти в армию?

— Недооцениваю? Ты уверена? — с наигранной тревогой спросил Ваня. — Странно. Мне всегда казалось, что себя как раз я хорошо знаю. По предкам. Трудолюбивые, воинственные и упрямые. Любое препятствие лбом прошибали. Представь, я весь в них.

Настя остановилась и прислонилась спиной к теплым, нагретым солнцем, гранитным плитам парапета. Нева тихо и методично плескалась внизу, успокоенная безветрием.

— Ваня, завтра — это точно? Никаких изменений?

— Исключено, — мягко сказал он и положил руки Насте на плечи. — Завтра в восемь ноль-ноль мы с тобой распределим обязанности: я двинусь с котелком и ложкой в солдаты, а ты будешь махать мне вослед синим платочком. Идет?