Когда буква закона мертва, а техногенная эволюция животворит, во Вселенной обитаемые миры гибнут значительно реже, чем свершается правосудие, как бы ни хотелось обратного присяжным юристам, а также законодателям всех времен и народов. Как водится, с древних веков римского права и далее в экуменическом пространстве-времени Звездной империи Террания подвластные народы, свободно действуя на свой страх и риск, компенсируют частной инициативой благие общественные пожелания, распоряжения и законы, произвольно устанавливаемые власть имущими. Тем более это справедливо при авторитарно-либеральных имперских порядках, где никакой вам социально-технологический контроль априори не способен выстроить неодолимые стены между постоянным большинством, демократически царствующим на выборах, и временным меньшинством, избираемым или назначаемым для отправления включительно ограниченных властных полномочий и прерогатив.

Без исключений не бывает правил, нисколько не претендуя на оригинальность, полагали рыцари Конгрегации хладного металла, а посему в сражениях и поединках с кое-какой толикой аутентичности реставрировали старину, надежно отключая анахроничные, неподобающие устройства: боевые имплантанты с полноспектральной периферией и гравиоптикой, пансенсорные коммуникаторы, псионические анализаторы ментальной активности и универс-пояса с генераторами защитных полей. Все же до абсурдного ригоризма реставрационные старания никто не доводил. Уж слишком отсталым представлялся современным рыцарям праисторический воинский реквизит: хрупкое холодное оружие из древней булатной стали, мгновенно теряющей остроту заточки; так же изготовленные по старинным кузнечным технологиям негигиеничные железные доспехи-скафандры, вдребезги разбиваемые одним ударом кулака в металл-хитиновой перчатке; неспешно летящие в белый свет метательные снаряды пружинных арбалетов, луков, инженерно не предназначенных для скорострельности и бронепроницаемости, а также прочий военный антиквариат, считавшийся коллегами Дина Ли и Су Цзена чем-то вроде детских игрушек не более травматичных, чем оловянные солдатики из музея.

Разумеется, любой предмет в руках умелого бойца лихо становится смертельным оружием, причем без всяких скидок на пресловутую технозависимость суперлативной цивилизации. По компетентному мнению Дина Ли и многих его рыцарственных соратников, истинные воители сами по себе суть смертоносные стражи Вселенной без экивоков на историческую относительность уровня развития метагалактического человечества, вооруженного разумом и орудиями уничтожения всего чуждого и враждебного людскому роду. Так было в прошлом на изначальной Земле, а в результате Панспермии есть в настоящем и беспредельно пребудет в доступном пространстве-времени имперской Экумены.

В вопросе долговременного выживания человеческой расы одноклубники Дин Ли и Су Цзен сугубо стояли на позициях безудержного оптимизма, что, наверное, объяснялось их общим военно-историческом хобби. И тем, как после практических учебно-тренировочных боев и театрализованных батальных шоу, популярных у определенной суперлативной публики, вживе жаждавшей кровопролитных зрелищ не меньше древних римлян, прославленные рыцари сэр Либен-Мельхиорент и сэр Янцзен Даосский, частенько отдавали дань философии военного дела.

— Идеология извечной войны всех против всех, благородный сэр Либен, — дело поразительное и местами удивительное. Примера ради возьмем типичного узколобого милитариста, убежденного в том, что оружие есть продолжение его тела. Меч или нечто более продвинутое в тысячелетиях у него, нашего милитариста психологически врастают в руку, становясь своего рода эффектором рефлекторной дуги. А чтобы достичь несбыточного физиологического совершенства, наш гипотетический воин едва ли не с пеленок учится владеть мечом иль топором. И потом же годами непрестанно упражняется…

— Не вижу в этом ничего, достойного удивления, сэр Цзен. Нас с вами, позвольте напомнить, упорно учили рефлекторному прицеливанию боевой перчаткой и другими средствами поражения по той же, берем по малому счету, апробированной методе.

— Так-то оно так. Но с годами у нашего милитариста подкрепляются не воинские условные рефлексы, а возникает навязчивое состояние, мономания, привязывающая его к данному конкретному виду вооружения, его типоразмерам, массе, рычажной балансировке, декоративным украшениям. Не случайно на изначальной Земле в темные века феодальной Европы было принято давать мечам клички, словно боевым коням или псам. Дальше — хуже. Оружие одушевляется и отчуждается от своего носителя в отдельных клинических случаях. Налицо синдром психологической зависимости от куска углеродистого железа. И оно же определяет в бою модель поведения зависимого субъекта, а затем тактику и стратегию подразделений и воинских частей, состоящих из тождественных ему милитаристов. Теперь поместим их в иные технологические условия с обновленными видами вооружения…

— Вы совершенно правы, сэр Цзен, — подхватил мысль собеседника Дин Ли. — Это уже можно назвать ригидной технозависимостью и однажды получить неприятный афронт и постыдную конфузию, подобно закованным в железо неповоротливым французским шевалье здорово схлопотавшим от маневренных английских лучников-йоменов в битве при Азенкуре. Технозависимость высокородных железных болванов оказалась велика, вероятно, поэтому прикормленные менестрели тут же возопили якобы о неблагородстве и подлости метательного оружия.

— А не напоминают ли вам, сержант Ли, те давние дворянские вопли и поэтические сопли то, с какой неприязнью и нежеланием использовать кое-кто из наших коллег, состоящих на действительной рейнджерской службе, неоднозначно приветствует нынче штатный многоцелевой гранатомет Бармица?

— Однозначно, генерал Цзен, сэр, сила привычки к старому оружию и морально устаревшим боевым технологиям есть симптом технозависимости, сэр.

— Тогда сэр Ли рассмотрим другую крайность, когда какой-нибудь пацифист считает личное оружие столь чуждым ему предметом воинского обихода, что чувствует себя безвольным оружейным придатком. Ему кажется, будто бы не он управляет смертоносным вооружением, а оно само злонамеренно руководит им, по натуре мягким, гуманным, мирным, так сказать, цивилизованным человеком. Наш пацифист тоже склонен одушевлять и давать имя собственное мечу, топору, копью — приписывая безмозглым железякам антропоморфные зловредительные умыслы.