Мелиор пересказала все это Гвилиму и замолчала. Хранитель сидел, не двигаясь, и смотрел на догорающий костер, раздумывая над услышанным. Он заговорил не сразу, глядя на горячие уголья, и голос его был глухим и надтреснутым.

Мелиор смотрела на него с сочувствием на лице и, когда он замолчал, сжала его руку.

— Что он сказал? — спросил Оррис.

— Он часто думал, что, возможно, Гилдри и его друзья первыми открыли вашу магию и за это были изгнаны из своей страны. Он никогда не предполагал, что они сбежали от других чародеев.

— И не надо так думать о нем, — покачал головой маг. — Гилдри покинул Тобин-Сер, потому что так велела его совесть. Ему было бы проще остаться, но тогда он перестал бы быть верен себе. К тому же, — тепло улыбаясь, добавил Оррис, — я вижу, что, судя по тем гилдринам, которых я встретил, он оставил прекрасных последователей на своей новой родине.

Мелиор перевела, и лысый Хранитель несколько секунд не отрывал взгляда, выражающего и признательность, и разочарование, от чародея. Потом он встал и тихо скрылся во тьме.

— Спасибо, — негромко сказала Мелиор.

— За что?

— За то, что ты сказал ему правду, — глядя в сторону, пояснила она — Надеюсь, со временем он с этим смирится. И я тоже.

— Я тоже надеюсь.

Она вдруг улыбнулась, и даже в красноватых отсветах пламени было видно, что ее щеки покрылись румянцем.

— Не только у Гвилима было видение о тебе.

— То есть?

— У меня тоже. Я видела, как мы сражались вместе. Ту стычку с Лезвием.

— Когда ты это видала? — спросил он, даже не пытаясь скрыть своего изумления.

Она покраснела еще сильнее:

— Не так давно.

Видя, что она уходит от ответа, он хотел было проявить настойчивость, но передумал. Наконец-то они достигли какого-то взаимопонимания, и ему не хотелось снова начинать перебранку. Поэтому маг промолчал.

Так они и сидели в тишине, слушая, как потрескивают угли. Даже не глядя на Мелиор, Оррис чувствовал каждое ее движение. Где-то далеко в горах ухнула сова, и сидевшая на земле неподалеку от мага Анизир встрепенулась и внимательно вгляделась в темноту.

— Ты знаешь, о чем она думает? — спросила Мелиор, мотнув головой в сторону птицы.

— Да, хотя суть не в том, что она думает, а как.

— Не поняла

— Ястребы чрезвычайно умны — даже умнее многих людей, — но их разум устроен иначе. Мы формулируем наши мысли с помощью слов, а они передают свои посредством образов и ощущений.

— А о чем она подумала когда только что услышала крик какой-то другой птицы?

— О многом, — улыбнулся Оррис. — Сначала она вспомнила об одной сове в Тобин-Сере, которая кричит похоже. Потом — о схватке с одной такой птицей еще до нашей связи. А еще она вспомнила сову, которую она видела на Собраниях Ордена

— И сколько ей надо времени, чтобы все это рассказать?

— Одну-две секунды.

— И она так быстро успела все это передать? — изумленно уставилась на него Мелиор.

— Да.

— А как же ты все это понимаешь?

— Со временем сам приучаешься думать подобным образом, это становится частью твоего собственного сознания. Помню, когда я несколько месяцев был несвязанным…

— Что значит «несвязанным»?

— Мой первый ястреб умер, и у меня не было птицы, пока я не нашел Анизир. Это и значит быть несвязанным.

— Ясно.

— Так вот, в то время, — продолжал Оррис, — мне было гораздо сложнее мыслить четко, чем тогда когда я был с птицей. Просто привыкаешь иметь в голове как бы два мыслительных ряда. Для меня это так же естественно, как дышать.

— А она тоже читает твои мысли?

— Да.

Мелиор посмотрела на него с недоверием.

— Не веришь? — усмехнулся маг.

— Ты же сам сказал, что птицы не пользуются человеческим языком. Я вот уже несколько дней живу пытаясь говорить и думать на двух языках и скажу, что это очень непросто. А ей ведь, должно быть, еще труднее.

— Может, и так, но именно это она и делает, — возразил Оррис. — Она показывала мне картины моих собственных воспоминаний. Она послушна моим мыслям, как если бы понимала слова: я могу приказать ей что-нибудь, могу успокоить, когда она взволнованна

— Но как это получается? — не унималась Мелиор.

— Понятия не имею. Вероятно, наши мысли формируются сначала как чувства и желания и лишь потом облекаются в слова. — Он пожал плечами: — Не знаю. Но я совершенно уверен, что мои мысли — такая же часть ее сознания, как и ее мысли — моего.