— Так точно! Младшего лейтенанта.

Закончив свой туалет, Стрельников сел за стол, напротив Петра.

— Ну вот, — произнес он, разглядывая его и набивая трубку табаком. — Поздравляю с командирским званием. А ты еще, помнишь, от курсов отказывался!

— Боялся свою часть потерять, товарищ подполковник. А так очень доволен, что получился.

— Дадим тебе взвод. Пока стоим в резерве, познакомься с людьми, пусть и они к тебе присмотрятся… Впрочем, ты в полку не новичок.

— Мне к комбату Тимковскому прикажете явиться?

— Его нет. Он в госпитале!

— Ранен?

— Малярия его треплет… Вернется. Его капитан Мочула заменяет. Алтаев! Соедини с третьим.

Пока адъютант дозванивался в батальон, Стрельников пробежал бумаги, лежавшие перед ним. Подписывая одну из них, он спросил:

— Комиссара Олешкевича помнишь, младший лейтенант?

— Как же! Я ведь в госпиталь его сопровождал.

— А-а! Ну да, я забыл. Скоро возвращается. Снова комиссаром будет.

— Это хорошо, товарищ подполковник! — сказал Петро. — Прекрасный он человек!

— Скоро возвращается, — повторил Стрельников, и по тону его и потеплевшим глазам Петро почувствовал, что командир полка очень доволен.

Стрельников вышел с ним на крылечко. Поглядев вверх, на звено истребителей, с глухим жужжанием спешащих в сторону города, он сказал:

— Тяжелая обстановка на фронте. Видимо, придется нам город Климентия Ефремовича оборонять. Не выдохлись еще фашисты…

Петру предстояло пройти еще километра четыре; батальон Тимковского располагался в соседнем совхозе.

Шагая по дороге, он обдумывал речь, которую произнесет перед бойцами своего взвода. Петро, как, впрочем, и каждый молодой командир, впервые получающий подразделение, был уверен в том, что его бойцы станут в кратчайшие время самыми примерными в полку.

Однако никакой речи произносить ему не пришлось. За несколько минут до его прихода капитан Мочула, исполняющий обязанности комбата, неожиданно получил от Стрельникова приказ срочно подготовиться к маршу. Мочула, которому впервые довелось руководить батальоном, растерялся, без особой надобности бегал по ротам.

О предстоящем марше Петру сообщил Арсен Сандунян, повстречавшийся ему невдалеке от конторы совхоза, где размещался штаб батальона.

Узнав Петра еще издали, Арсен поставил на землю цинковые ящики с патронами, которые нес из склада вместе с другим, незнакомым Петру бойцом, широко раскинул руки и быстро пошел навстречу.

— Дай я тебя обниму, — охрипшим от волнения голосом кричал он, приближаясь и не спуская с Петра блестящих черных глаз.

Они горячо расцеловались. Петро схватил Арсена еще раз в объятия, крепко стиснул.

— Ох, осторожней! — вскрикнул Сандунян. — Рука… Болит еще.

— Зябыл, забыл, друг, прости, — поспешно произнес Петро. — Действует рука?

— Медведь! Отъелся на курсантских харчах, — добродушно ворчал Арсен, легонько потирая раненую руку. — Ого! Ты уже младший лейтенант! Прошу прощения за фамильярность.

— Давай не будем.

— На радостях не заметил.

— Что за беготня? — спросил Петро, оглядываясь.

— Ночью снимаемся.

Арсен понизил голос, недовольно махнул рукой бойцу, который звал его, и сказал:

— Фронт где-то прорван. Вяткин слышал.

— Василий Васильевич Вяткин? Жив?

— Жив. Парторгом по-прежнему.

— А как Марыганов? Как командир взвода?

— Марыганова немножко царапнуло. Воюет… Моргулиса эвакуировали. Ногу оторвало.

Сандунян торопился и не мог рассказать обо всем, что интересовало Петра.

— Первый взвод, Петя, вон там, — показал он рукой. — Видишь постройки под черепицей? В нашей роте будешь. Комвзвода на марше при бомбежке убило. Я побегу. Увидимся…

Улучив минутку, когда капитан Мочула заскочил в штаб, Петро доложил ему о прибытии.

Капитан взглянул на него отсутствующим взглядом и, налегая грудью на стол, повелительно крикнул в соседнюю комнату:

— Связной! Командира хозвзвода ко мне! Быстрей!

— Разрешите подразделение принимать? — мягко напомнил о себе Петро.

— Что? Какое подразделение? Да-а… Рубанюк? Звонили из полка. Принимайте! Через час доложите командиру роты о готовности к маршу. Все?

— Пока все.