Шрифт:
– Расскажите, расскажите.
Пестель снова сел. Смотрел удивленно:
– Наташенька, я и так излишне нагло пользуюсь вашим добрым ко мне отношением.
Хотел еще что-то добавить, но не стал.
Сидели молча. С улицы раздавались крики пьяных: в Москве была ночь.
Вдруг Наташа опять расхохоталась.
– Что такое? – удивился Пестель.
– Какие мы с вами дураки, Павел Иванович! Мы вас так долго будили, а на дворе-то ночь. Ну, не абсурд? Будить человека в два часа ночи? Спали бы себе, да и все. Чего же вы теперь делать-то будете?
– Думать, – совершенно серьезно ответил Пестель.
– Ну, если вы не хотите рассказывать мне ничего интересненького, я вам постелю на кухне – лежа думать приятней, согласитесь. А сама, с вашего позволения, пойду спать. Завтра – трудный день: допрос в прокуратуре. Кстати, у вас тоже.
Наташа только легла, а уже медленно и застенчиво открылась дверь ее комнаты.
Пестель вошел. Сел на край кровати.
Наташа натянула одеяло до подбородка, привстала.
Пестель протянул к ней руки, погладил по лицу.
Наташа отстранилась:
– Паша, Пашенька, дорогой мой, ты пойми… Ты мне очень нравишься, очень. Правда. Но я не могу.
– Почему? Мы ведь взрослые люди.
Было темно. В свете уличных фонарей, долетавшем в квартиру, два человека казались неясными, блеклыми, готовыми вот-вот растаять тенями.
Наташа говорила тихо, но темпераментно – ей ужасно не хотелось обижать Павла Ивановича.
– Я не могу тебе всего объяснить, Паш. Не требуй от меня. Не могу. Дело не в тебе, дело во мне…
Боже мой! Ты можешь жить здесь столько, сколько тебе надо. Я хочу помогать тебе всем, чем могу, и это будет для меня большая радость. Но мы не можем быть любовниками, Паш, не можем никогда!
– У тебя кто-то есть? Какой-то француз. Я слышал, он звонил.
– Господи, если бы ты только знал, зачем мне нужен этот француз, – вырвалось у Наташи.
В темноте люди почему-то говорят шепотом. И они тоже шептали. И оттого разговор казался очень интимным: беседа близких, едва ли не родных людей – в темноте, в спальне, шепотом.
– Но если тебе проще считать, что у меня есть кто-то, считай, – продолжила Наташа. – Хотя это не так. Просто существуют обстоятельства, которые сильнее нас.
– Неправда. Нет таких обстоятельств. Разве только смерть.
– Не мучь меня, Пашенька, я умоляю тебя, не мучь. Я не вольна… Не знаю, как тебе объяснить… Не могу… Боюсь… Может быть, когда-нибудь… Потом когда-нибудь…
– Что же тут объяснять?
Скрипнула кровать. Павел Иванович поднялся.
– Все, что ты сейчас подумаешь, это неправда. Ты стал очень дорог мне за эти дни, так и знай. Но…
– Так скажи мне правду.
Наташа молчала.
Павел Иванович постоял минуту, потом вышел.
Прошло минуты три, и хлопнула входная дверь.
Наташа уткнулась в подушку и зарыдала. Что ж это такое: каждую ночь рыдания!
НАТАША
Проснулась, конечно, поздно.
Первой мыслью было: я потеряла его навсегда. Потом подумала: «Это во мне говорит та, другая, здоровая. А я, нынешняя, должна радоваться: ура! я потеряла его навсегда!»
Радость не рождалась.
Наташа очень хорошо знала, что, когда приходит любовь, бороться с ней бессмысленно. Любовь всепоглощающа. Она сильнее всего. Если это любовь, то нет такой силы, которая может ее остановить. Кроме смерти, пожалуй.
«Вот смерть и остановила», – решила Наташа, с ужасом понимая, что ужасно хочет видеть Пестеля. Все понимала Наташа. И про собственное состояние. И про бесперспективность отношений с Пестелем. И даже Жану позвонила и подтвердила – подтвердила, блин! – время и место встречи.
А потом пошла и зачем-то – вот уж настоящий бред! – взяла с полки книжку про декабристов, посмотрела портрет Пестеля.
Декабрист Пестель на Павла Ивановича не был похож вовсе. Он был явно зануден и закомплексован. К тому же агрессивен. Правильно его повесили: нечего революции устраивать и будить кого не просили. Однако этот неприятный революционный Пестель напоминал Павла Ивановича, и от этого казался более симпатичным.
Наташа боялась себе признаться, что с появлением Пестеля в ее жизни появилась радость. Странная, истеричная, слезливая, к тому же бесперспективная и бессмысленная. Но ведь радость, а не тоска.