– Она тратит гораздо больше, чем может заработать в своем баре, – заявила моя мать. – Я же вижу.

– Она много работает, – настаивал я.

Действительно, в последующие недели рабочие смены Габи стали более частыми, но я решил, что это от нежелания сидеть дома с моей матерью. Хотя у меня и возникло странное ощущение, что Габриэль меня немного ревнует к Джанси.

Как-то ночью Габи разбудила меня.

– Что это за звук? – спросила она.

– Не имею понятия. Какой звук?

Выбор звуков был богатым. После первых дней на новом месте, когда мы с Габриэль предавались радостям медового месяца и ничего не замечали, стало очевидно, что по ночам здесь довольно шумно. Если погода была более-менее сносной, ведущую к нашему дому узкую дорогу оккупировали скейтбордисты. Компания парней на мопедах тащила скейтборды вверх на холм, и рев моторов эхом отзывался по всей местности, проникал в наши открытые окна и бил по моим барабанным перепонкам. Им нужно было семь с половиной минут, чтобы дотащить скейтбордистов на вершину холма (я засекал время), а потом раздавался еле слышный свист, когда они мчались вниз (четыре с половиной минуты). Потом парни на мопедах тоже съезжали вниз, и процесс повторялся, часов до четырех утра. Но и тогда шум не прекращался; почти каждая ночь сопровождалась праздничными гуляниями, когда толпа испанцев выходит на улицы, все кричат и смеются, хлопают дверцами машин, а потом разъезжаются по домам. До переезда сюда я считал, что темные круги под глазами у испанцев – это генетическая особенность; теперь я знаю, что это от того, что они никогда не спят.

Даже когда по соседству не шумят местные жители, в нашем доме на чердаке что-то происходит; думаю, там водятся мыши. Кто-то бегает, шуршит, а иногда, как ни странно, и сильно стучит. Дом очень старый, кто знает, в чем причина. В одной из нежилых комнат есть люк на чердак, и я как-то попробовал просунуть туда голову. Там не оказалось ничего интересного, но я сделал вывод, что мыши попадают туда из пристройки, примыкающей к задней стене.

Но в ту ночь нас разбудил не гул мопедов и не мышиная возня; звук был похож на шарканье и скрип. Тихие шаги рядом с дверью нашей спальни. Мы напрягали слух, сев в темноте. Снова что-то послышалось. Движение, тишина, потом вздох.

– Это моя мать, – сказал я.

– Нет, там кто-то другой.

– Это моя мать. Она всю ночь бродит по коридору.

– Ты уверен?

– Точно. Ты крепко спишь и раньше просто не слышала.

– Тогда почему она останавливается?

– Она останавливается у двери нашей спальни, чтобы послушать.

– Зачем?

– Выяснить, разбудила ли нас. Она хочет, чтобы мы знали о ее бессоннице.

Мы молча уставились в потолок.

Моя мать походила (восемь секунд), остановилась (три секунды), вздохнула (от одной до четырех секунд в зависимости от требующегося эффекта), потом пошла снова.

Когда я проснулся в следующий раз, Габи в постели уже не было. Куда она могла деться?

Моя мать, вероятно, решила опровергнуть свое заявление, что она никогда не спит, – от ее громкого храпа буквально дрожали стены. Нет сомнения, что позже она позвонит мне на работу и я услышу полный отчет о ее бессонной ночи. Тогда я спрошу ее очень вежливым тоном, почему женщина на пенсии так устает в течение дня, а она ответит, что «очевидно, я ничего не понимаю». Конечно, она права, ведь я искренне не могу взять в толк, почему, если ночной сон так важен для пожилой леди, она не упустит случая поспать и днем. Или почему старики ворчат, что молодежь слишком громко включает музыку, но при этом постоянно жалуются, что ничего не слышат, если звук чуть тише.

Я направлялся на работу: доехал до реки и ждал в машине очереди, чтобы воспользоваться транспортным мостом. Как обычно, я простоял около пяти минут, а оказавшись на другом берегу, поехал через городок Ареету, в направлении автострады.

Я все еще раздумывал, куда с утра могла подеваться Габи, когда зазвонил мой телефон.

Я исполнил танец «достань мобильный из кармана, не отпуская руль» и выяснил, что звонит моя мать, которая пребывает в невменяемом состоянии. Насколько я мог разобрать, произошло следующее. Вскоре после моего отъезда, моя мать перестала храпеть и очнулась, чтобы встретить новый день. Во входную дверь кто-то постучал, она надела халат и пошла открывать. Ярко светило солнце, но она смогла различить только тени двух мужчин. Один маленький, другой среднего роста. Возможно, был и третий. Более высокий что-то говорил, а другой все время прятался за его спиной. Джанси довольно сносно владеет испанским, но ей нужно, чтобы с ней говорили медленно, частично из-за ее плохого слуха, а частично из-за того, что по утрам ее мысли находятся в легком смятении.

Мужчины вошли в дом. Они разделились и разошлись по комнатам. Зрение у Джанси настолько слабое, что ей нужно находиться рядом с человеком, чтобы быть уверенной, что он вообще существует, поэтому она прислушалась и пришла к выводу, что по крайней мере один из них прошел в гостиную. Она последовала за ним. Она уже входила в гостиную, когда мужчина прошел мимо нее, держа в руках что-то тяжелое. Она бросилась вдогонку настолько быстро, насколько могла. И начала кричать:

– Кто вы? Убирайтесь из моего дома!

Один из мужчин что-то крикнул по-испански из соседней комнаты. Она почувствовала, как они быстро прошли мимо нее. Она решила, что они воруют ценные вещи: выносят из дома и грузят в фургон.

Она бы позвонила в полицию, но не могла вспомнить нужный номер. Раньше я показал ей кнопку, которую нужно нажать, чтобы позвонить на мой мобильный – вторая кнопка быстрого набора. Она схватила трубку и нажала кнопку.

В этот момент я был на очень оживленном участке шоссе в пяти километрах от аэропорта. У испанцев вошло в привычку вести машину со скоростью семьдесят миль в час, держа дистанцию между бамперами в четыре дюйма, и нажимать на тормоза с такой верой, которой мог бы позавидовать сам Папа Римский. Когда зазвонил телефон, кто-то пытался обогнать меня справа, несмотря на то что рядом со мной на одинаковой скорости шли еще две машины.