Они ещё долго обсуждали поступок коллеги, но Саша не слушал. В этот момент он заметил нечто, заставившее его мгновенно забыть о похищенных макаронах. Фортуна улыбнулась ему. Но улыбнулась не ласково, а хитро — дразня, подзадоривая. Лови момент, парень, не упусти свою удачу.

Стойка прилавка была открыта. На полу прямо перед ним стояли рядком десять пакетов — каждый вдвое больше врученного ему. Эти пайки были упакованы в полиэтилен, что делало их похожими на подарочные наборы, которые выдают школьникам на новогоднем утреннике. Через прозрачный материал можно было разглядеть их содержимое, выглядевшее так соблазнительно, что слюнки текли. Невозможно было удержаться.

Для кого их приготовили? Неважно. Саша думал о другом. Мысли неслись со скоростью курьерского поезда. Куда только подевались апатия и меланхолия! Через секунду в его голове созрел чёткий план действий.

Пакетиков было больше десяти. Все взять нельзя, но если их станет парой меньше, никто сразу не заметит. Когда поднимется шум, он будет уже далеко, а разыскать в этом муравейнике человека никто не сможет и с собаками. К тому же из-за двух мешочков никто не станет ворошить эту кучу лишний раз. Люди и без того на взводе.

Александру не пришлось перебарывать себя, инстинкт сделал всё за него. Он двигался словно на автопилоте, движимый древней атавистической программой, именуемой «Выживание».

Саша осторожно проверил взглядом каждого в зале. Как на экзамене — перед тем как достать «шпору» и начать скатывать, надо отследить, куда смотрит каждый препод из комиссии, чтобы не запалиться. Даже отличники без этого не обходились. Да кто не знает — даже аспиранты списывали. В том числе и сорокалетние, убелённые сединами.

Родиться в России — жить не по правилам. Ходить по газонам, кидать мусор мимо урны, забираться на скамейку с ногами. Раньше это казалось Саше признаками азиатской дикости. И только теперь до него дошло, что если у русских и есть шанс, то он связан именно с этими особенностями народной души.

Раздатчица отвернулась от него, что-то обсуждая с грузчиками на повышенных тонах.

«Последняя… — доносилось до него. — Нет… На один день… Дальше что?.. Как?..»

Перегнуться через прилавок и протянуть руку не так уж сложно, когда в тебе почти два метра роста. На раз — расстегнуть молнию куртки. Два — плавно, бесшумно и быстро потянуться за самым ближним мешочком. Три — надёжно спрятать его за пазуху и застегнуть молнию. Четыре — принять исходное положение.

Услышав лёгкий шорох, парень вздрогнул и обернулся. Позади него у самого порога стояла пожилая женщина в потрёпанном желтоватом плаще и теплом платке и смотрела на него с укоризной.

Наверно, бойцы сжалились и пропустили её без очереди. Как не вовремя, чёрт.

Чувствуя дрожь в коленках, Данилов слабо кивнул ей — мол, не выдавай, пожалуйста. Но бабка посмотрела на него и только покачала головой. Невысказанное обвинение повисло в воздухе как дамоклов меч. А может, и не было никакого обвинения, а он всё придумал, так и не отделавшись от комплекса вины, от которого давно пора было избавляться.

Данилов вжал голову в плечи, засунул руки в карманы и вышел прочь. Его сжигал стыд, но он был безумно рад свалившемуся на него изобилию.

Александр давно понял одну важную вещь. То, что он родился в России, давало ему серьёзные преимущества во время Армагеддона. Его родиной была страна, где каждый проходил неплохую высшую школу выживания, ещё не успев окончить среднюю. Он был сыном народа, который никогда не умел нормально жить, зато прекрасно научился выживать.

Прав был великий сатирик Задорнов, тысячу раз прав. Правы были и те, которые за двести лет до него рассуждали о русской самобытности как гигантском адаптивном ресурсе. Это на своей шкуре прочувствовали и Гитлер, и Наполеон. Внутри у каждого русского запрятана скрученная пружина, которая в годину смут и катаклизмов распрямляется и позволяет хилым, заморённым людишкам превращаться в чудо-богатырей и сворачивать горы.

На Западе всё было иначе. Данилов был там всего однажды и, конечно, видел только фасад, который мог быть и потёмкинскими деревнями, но даже этих впечатлений ему хватило, чтобы составить представление о пассажирах «Титаника», вышедшего в своё последнее плавание.

Да, тонуть они должны были с комфортом и шиком: «Гарсон, ещё шампанского, пожалуйста!». Но уже тогда в его голову впервые постучалась мысль: «Боже мой, да как же вы будете жить без этого? Куда денетесь, когда придут мор и глад? Когда прискачет конь блед со всадником, имя которому Смерть, и ад последует за ним? Кто принесёт вам пиццу на дом? Кто почистит бассейн?»

Ведь отними у них эти ухоженные газоны, чистенькие заборчики, вымытый с шампунем асфальт и игрушечные домики, вежливых копов и продавцов, гуманные законы и «демократические» выборы… Что останется? Ничего. Расслабленность, конформизм и эгоизм, а в результате — слабость. Беспомощность перед ордами новых Чингисханов, стоявшими у ворот. Саша знал, что когда-нибудь эта волна обязательно перехлестнула бы через плотины и накрыла бы захиревшую цивилизацию Запада как цунами.

В лондонской подземке и на улицах британской столицы можно было увидеть людей с любым цветом кожи. Но с белым — реже всего. Парню стало не по себе, и расизм тут был ни при чём. Просто ту страну создавала одна конкретная нация. Не ямайцы и не пакистанцы. А что с ней стало? Разбежалась по «весёлым» парадам да по клубам феммнисток? Тогда у него родилось грустное двустишье: «Нет величья былой белой расы. Здесь остались одни… папуасы».