А в крайнем случае у него всегда будет под рукой два кило легкоусвояемого… Нет, не надо так. Друзей не едят. Иначе, развивая эту циничную мысль, можно дойти до того, что лучше иметь под рукой товарища послабей, которого при необходимости можно будет пустить под нож и конвертировать не в два, а в тридцать-сорок килограммов чистого мяса.

Что за мысли лезут в голову?

В темноте Саша сбился с пути и забрёл на территорию какого-то заброшенного завода, откуда долго и с приключениями выбирался. Он сильно порвал брюки, перелезая через бетонный забор, когда за ним увязалась небольшая, но назойливая стая бродячих собак. Эти подружиться с ним уж точно не хотели.

Но вот и знакомое пепелище. Осторожно ступая по битому кирпичу, парень приблизился к подвальной лестнице. Быстро сбегая по пыльным ступеням, он заметил в углу несколько смятых окурков и пару пустых бутылок из-под «Жигулёвского», но не связал этот факт с другим. С тем, что раньше их тут не было.

В подвальном помещении витал запах дешёвых сигарет и ещё какой-то дряни, которую Данилов опознал много позже, вспомнив, что так пахло в его подъезде после того, как там провели вечер местные наркоманы.

Над картонкой, где он оставил пёсика, склонились двое мутных типов в штанах-«германках». Казалось, они проводят собаке полостную операцию — для этого понадобилось разрезать ей брюхо. Увлечённые своим занятием, они не заметили, как он вошёл. А может, дело было в том, что парень следовал новой привычке привлекать к себе как можно меньше внимания, ступал бесшумно и старался держаться в тени.

«Вы что делаете?» — хотел спросить Саша, но в горле неожиданно запершило.

Он кашлянул. Не нарочно, вовсе не для того чтобы обозначить своё присутствие — просто в горле образовался колючий комок, который мешал дышать.

Мужики обернулись. На небритых помятых лицах сменили друг друга удивление и раздражение. До них быстро дошло, что незваный гость не представляет опасности. Но едва ли они были ему рады.

Тот, у которого был охотничий нож, продолжил как ни в чём не бывало разделывать тушку, насвистывая незнакомый блатной мотивчик. Второй, стоявший ближе к выходу, показал Саше увесистый кулак с наколотыми «перстнями».

— Вали отсюда, паря! Это мы бобика нашли. Топай, а то и тебя распишем.

Интуиция подсказала Саше, что это не шутки. Он попятился, чуть не споткнувшись о чугунный радиатор, и основательно вывозился в саже и грязи. Никто его не преследовал, но Данилов пришёл в себя только на пустыре за домом. Его трясло, но не от холода и даже не от страха. Он видел вещи и пострашнее. Но то, что люди уже едят своих четвероногих друзей, показалось ему недобрым предзнаменованием.

Вот тебе и суп с котом!

Ведь, если подумать, они воплотили его мысли, загнанные на самое дно, и воплотили их в жизнь. От этого у него на душе стало ещё паршивее. Он ничуть не лучше их, просто они сильнее.

Теперь ему надо было найти тот самый ПЭП — приёмный эвакопункт. Или пункт горячего питания. В общем, любое место, где можно получить миску супа и кровать с одеялом и подушкой, а также разжиться хотя бы крохами информации.

Это оказалось не так уж сложно. Надо было просто идти туда, куда шли все.

Очередь протянулась на полтора километра — через всю площадь, на половину главной улицы города. Конечный пункт отсюда было не разглядеть, но Саша решил, что это какой-то склад или большой магазин, куда свезли продукты со всех окрестностей. Возможно, таких пунктов несколько. Но чем их больше, тем труднее охранять. Значит, их немного. Скорее всего — один.

Саша видел такое всего раз в жизни. В позапрошлом году в Москве, на Красной Площади. Только теперь народ стоял здесь вовсе не ради лицезрения нетленных мощей. Тут давали хлеб, а не зрелища.

Он направился было туда, но вскоре из обрывков разговоров понял, что еду дают только по талонам. Тогда парень пристроился в хвост другой очереди, тоже немаленькой, но хотя бы обозримой — за временной регистрацией и продовольственными талонами.

Ещё надо было определиться с ночлегом, найти место, где можно оставить свои вещи. Не стоять же в очередище с мешком. Так и спину сорвать недолго, да и стащить могут в толкотне.

Вся эта уравнительная экзотика только усугубляла сходство с временами, о которых он так любил читать и сорить в комментах и блогах. «Вот он, прямой путь к коммунизму, — подумалось ему. — Довести людей до состояния животных, заморить, загнать до полусмерти. А голодных и обречённых не надо даже конвоировать — они душу продадут за кусок хлеба, и сами пойдут туда, куда им скажут».

Он заметил, что большой заводской забор, ограничивавший площадь с одной стороны, был превращён в огромную доску объявлений, возле которой ни на секунду не прекращалось движение. Подойдя поближе, Саша понял, что видит перед собой «стену плача». Здесь были безликие списки, отпечатанные на скверном струйном принтере. Результат работы команд по захоронению тел погибших. Фамилии, фамилии, фамилии. Найдены, опознаны, захоронены…

Это те, у кого нашлись при себе документы, либо те, чью личность помогли установить соседи или знакомые. Но ещё длиннее были списки безымянных, рядом с которыми люди задерживались дольше всего. Там сообщения ограничивались скупым описанием: