Отец умел подражать крикам разных зверей и птиц, и меня он научил кричать разными голосами. Мы частенько перекликались с ним павлиньим криком. Этот звук был удобнее других, потому что он громок и ясен, а еще потому, что павлинов в наших краях было немного, и мы не рисковали обознаться, хотя иногда и случалось нам попадать впросак. Как-то раз я с верхушки дерева кликнул отца, и вместо ответа на зов огромный павлин вынырнул из ветвей, ища подругу. Я снова крикнул по-павлиньи. Его хвост развернулся веером; павлин приготовился дать отпор сопернику, — очевидно, на этот раз я крикнул не голосом самки, а голосом самца.

Мы с отцом уговорились не убивать павлинов. Нам было от них немало пользы. Павлины едят, между прочим, и змей, а нам частенько приходилось проводить время на ветках деревьев.

В тот раз, когда я ненароком приманил самца-павлина, я стал спускаться вниз, чтобы пойти искать отца, как вдруг услышал над собой хлопанье крыльев и громкое змеиное шипение. Я взглянул вверх и в гаснущем предвечернем свете увидел лапы павлина, впившиеся в тело змеи. Голова змеи была поднята, павлин же откинул голову назад, насколько позволяла ему его длинная шея. Раздраженный павлин и сам был похож на изумрудную змею; его клюв двигался взад и вперед так же часто, как язык змеи. Змея старалась уберечь темя от павлиньего клюва и при каждом молниеносном ударе павлина отдергивала голову назад, но с каждым разом слабее и слабее. Павлин, в свою очередь, увертывался от врага; то и дело слышен был шум его крыльев, точно рвался скрипучий шелк.

Поединок длился долго, но видно было, что змея сдает. Когти павлина все глубже вонзались в спину врага. Вот змея перестала уже порываться укусить павлина и только отдергивала голову перед страшным клювом. Последний раз она метнулась, чтобы поразить птицу в нижнюю часть ноги, но клюв на лету настиг уязвимое место; тело змеи ослабело и свисло с ветви, раскачиваясь, как веревка. Павлин занялся едой, и в это время я услышал знакомый павлиний крик. Он ввел в заблуждение павлина, но не меня: я сразу различил в нем голос отца.

Но я не кончил еще рассказывать о том, как мы выслеживали медведей. Их можно отыскивать не только по муравьиным кучам и пчелиным ульям. Поздней весной деревья мохулы роняют свои медовые цветы; сок в цветах, упавших на землю, скоро начинает бродить. Медведь бредет вечерней порой, лакомится цветами, весь день пролежавшими на траве, пьянеет и под деревьями валится спать. К утру, протрезвившись, он уходит домой. И вот, когда ты проходишь ранним утром по джунглям, ты ищешь деревья мохулы и под ними отпечатки медвежьего тела в траве. Когда медведь не пьян, он спит легким сном и не оставляет в траве заметных следов; но, наевшись цветов мохулы, он спит неподвижно, как мертвый, и его тело оставляет на земле отчетливый след. Весной по утрам, выходя на охоту, мы искали этих следов и по ним находили медведя; а если нам нужно было избежать встречи с мохнатым зверем, мы держались подальше от мест, где растет мохула.

Медведи были главной целью наших охот. В Тамра-Пурни, в торговой конторе, охотней всего покупали медвежьи шкуры. Отцу эта охота была легка: для его крепких нервов встречи с медведем были детской забавой. Медведь легко подставляет себя под выстрел: он встает на задние лапы, чтобы встретить врага, другие же звери, как тигр, прыгают на охотника, прежде чем тот успеет взять прицел.

Однажды мы бродили по лесу и случайно напали на медвежью берлогу. Тотчас же мы услышали ворчание и храп. Мы попятились и в полумраке зарослей разглядели, что на нас прет черная туша.

— Стой за моей спиной, — сказал мне отец.

Но я изогнулся, чтобы видеть, что происходит. Издалека стрелять в черную громадину было нельзя: медведь не тигр, пуля может скользнуть по его густой и мохнатой шерсти. Я видел, что великан все ближе и ближе; ужас сковал мое тело. Но у отца не дрогнул и мускул. Медведь был так близко, что я увидел, как дыбом на нем стоит шерсть. Глаза — как горящие угли, из пасти — белая пена. Клыки блеснули, как ножи, но отец не шевельнул даже пальцем. Я рад был бы броситься бежать, но ноги мои налились свинцом; я врос в землю от страха. Медведь встал на задние лапы; казалось, он бежит так быстрей, чем на всех четырех. Передние лапы потянулись к отцу. Я чувствовал уже, как когти зверя рвут воздух; мне чудилось, что горячее дыхание вылетает из пасти и обжигает мне лицо. Тут отец вскинул ружье, дуло уперлось в пасть, и раздался выстрел. Кровь хлынула широкой струей вместе с предсмертным хрипом и ревом. Я стоял, зажмурив глаза. Отец встряхнул меня.

— Не нужно бояться, сынок. Страх убивает человека, когда зверь еще далеко. Гляди, какой крупный, — такого не каждый день встретишь. Жаль, что нельзя сохранить его голову: ему разнесло весь череп. Ну, шкуру снимем мы утром, теперь уже поздно.

Мертвый медведь охранил наш сон в эту ночь. Мы спали на дереве, он караулил внизу. Звери обходят места, на которых зверь убит человеком.

Утром мы сняли с медведя шкуру. Никто, даже голодный шакал, не тронул огромной туши. Шкура была цела.

Когда тигр проходит в зарослях джунглей, высокие травы колышутся, и зыбь их похожа на полосы его шкуры; когда идет пантера, стебли и листья расходятся и сходятся, точно хлопают детские руки. Зыбь эта — от поступи зверя. Тот, чьи глаза остры, быстро научается читать эти приметы.

Но как узнать, кого густолесье посылает навстречу, если кругом темнота? Только очень опытный житель джунглей владеет этим искусством. Если глаза не видят, а запахов не приносит ветер, как угадаешь приход врага? Тут только инстинкт приходит на помощь. Мой отец темной ночью чувствовал близость зверя; он спускался тогда с дерева и садился на землю, спиной к стволу, чтобы никто не мог напасть на него сзади. Я сидел у него на коленях, а он, держа на взводе курок, пел протяжные песни и успокаивал меня.