— Спросим Фуему! Спросим Фуему! Спросим Фуему!

— Скажи нам, Фуема…

— Скажу, если Янга еще раз уколет меня иглой кактуса.

— Уже колю! — вскричала Янга и всадила хорошую иглу Фуеме в затылок.

— О, я вижу Великую Мать-Хань! — запищал Фуема как котенок.

— Чем она занята? Чем она занята? — заинтересовались все разом.

— Она завязывает себе глаза и затыкает уши!

— Слава Роалю тысяча раз!

— Будет ли каждому члену племени видение его судьбы в другом мире — я не знаю. Будет ли каждому члену племени судьба в другом мире я не знаю. Будет ли рожден… — в этом месте речь судьи прервал треск рвущихся авосек — из них посыпались долгоносики. Только Наяп все еще прожаривался в своей. Все бросились ловить несчастных недожарков.

— Да говори ж ты наконец, Фуема, будет или нет? — кричали на бегу ловцы недожарков.

— Пусть Янга… — начал было Фуема.

— Уже колю! — вопила вне себя от непонятной радости Янга, коля Фуему в обширную ягодицу.

— О, я лезу, лезу, лезу по Великому Дереву Мира…

— Куда лезешь? Вверх или вниз? — засыпали одним и тем же вопросом Фуему его соплеменники, стаскивая под строгие, но справедливые очи судьи обгорелых долгоносиков.

— Вдоль ветвей лезу встречь Отцу — Солнцу…

— Восемь миллионов раз слава Роалю!

— Ну что же, суду все ясно! — провозгласил Пачу, — Мы, Наяп, праведники, а ты — грешник. Даже твои дружки не так уж и грешны. Ты все плавишься, а они уже испеклись. Поэтому суд приговаривает тебя, Наяп, к высшей мере наказания — полетишь в Обезьяньи горы за человечиной, а то из-за этого бардака мерзоты ее всю поели, а новый мир без этого ингредиента не народится…

Керосинку сию же секунду погасили, Наяпа из авоськи вынули. Янга его водой из дедовой бочки умыла, фартуком обтерла, кулек с простой снедью сунула со словами:

— Не поминай лихом, внучек, так надо было…

— Я понимаю, бабуля, но вернусь все равно тебя удавлю… — ласково пообещал Наяп.

— Ну и ладно, внучек, дави бабушку… На то мы и бабушки, чтоб нас давить не передавить…

Тапиры взяли Наяпа за обгоревшие крылья и подвели к месту, откуда виднелись Обезьяньи горы. Фуема вынул из складок на животе тряпичный мяч и поставил его на землю. Татай разбежался и со всей дури ударил по нему. Наяп даром, что стоял к ним спиной, сгруппировался и вскочил прямо на мяч. Крепко вцепившись в тряпичную выдумку Роаля, Наяп со страшно скоростью помчался прямо на туда, где синей громадой поднимались Обезьяньи горы.

— А с этими как поступим? — спросил, указывая на груду паленых долгоносиков, кто-то из бородавочников у судьи.

— На удобрения их… — ответила за судью Янга и выбила камень из под колеса его телеги. Тапиры навалились и спустили ее с холма под откос. Телега с грохотом, сквозь которые слышались испуганными вопли Пачу, неслась вниз, а за ней и все общество с веселым свистом, угрожая частично погубить прилегающие к Холму Суда нивы.

В таком, на первый взгляд, неуместном поведении общества, принимавшего участие в судилище был оказывается свой резон. Одна вдова по этому поводу рассказывала следующее:

— Жила я у Фатимы в Ропше на хлебах. Пропали овцы, и я пошла их искать. Вдруг такой ветер подул с полей турнепса, что не приведи Господь. Оглянулась я — вижу стоят по кромке поля столбиками старички в белом. Они и дуют. Они и руками машут. Мол, к нам иди. Не хотела я, но пошла. Про овец забыла. Про Фатиму забыла. Про мужа ее и его суковатую палку тоже забыла. Подошла к ближнему старичку. Тот своим товарищам знак подал. Они вокруг меня столпились — хоровод повели, и дуют мне под ноги дуют. Я подниматься начала. Страх меня взял. Вспомнила я — старики эти есть полевые. Полевые, мне еще бабка моего мужа-покойника сказывала, поля сторожат — потраву не допускают. Но я то не на потраву шла, а наоборот. Полевым все одно. Упертые они. Высоко меня своим дутьем полевые подняли. На высоту высокого дуба. Я уже знаю, что разбегутся в сторону полевые, а я упаду и шею себе сломаю или до смерти разобьюсь. Что мне тогда? Продадут меня тогда в город. Будут в коляске катать — милостыню собирать заставлять. А мертвую заставят детей-неслушников по чуланам и чердакам пугать, чтобы те в интернет-кафе или в спортивную секцию какую ходили, а не тараканов и моль на булавки накалывали. Тут спасение мне вышло. Откуда ни возьмись турист в пробковом шлеме, в шортах и с сачком. Идет свистит, а в лайковой перчатке смуглая рука. Полевики, его завидев, так и прыснули. Я, натурально, в турнепс полетела. Но Господь уберег. Турист меня в сачок поймал. Теперь я у него на почетном месте в формалине плаваю на серванте в гостиной…

Цуна не остановилась на достигнутом, да и дети ее не отставали и были вполне сексуально активны, что вселяло надежду на истинную трансформацию мира у всех существующих.

На берегу Прорванихи, где встало лагерем семейство богов, все было неплохо — тенистые деревья, тихий плеск речных волн и все такое, но к вечеру смолк веселый птичий гам и появились комары. Они были столь свирепы, что Цуна не выдержала и стала искать спасенья в объятиях собственных сыновей.

От Бога мух толку оказалось мало. Все его кровавое тело покрывали животрепещущей одеждой мириады мух, которые не допустили Цуну под свой покров, вероятно, из-за банальной ревности.

Зверь был слишком мал, чтобы спрятать у себя на груди мать от кровососущих гадов. Сам то он был покрыт густой непроницаемой для комаров шерстью. Зверь честно помогал Цуне отмахиваться от насекомых, но этого было явно недостаточно.

Проблема разрешилась обращением к Игруну. Цуна просто последовала примеру собственной дочери, которая просто вошла в облачное тело своего храпящего брата и обрела там состояние покоя. Немного поблуждав в лабиринтах естества своего сына, мать отыскала Золотую бабу и сплелась с нею в одно. Даром такие вещи не проходят. В небе зажглись первые звезды, а перед Богом мух и Зверем предстал их не то брат, не то племянник — Знич.