— Ну и что это за чудо? — спросил он малого.

Тот заглянул в бумажку.

— Кличка Стэнли. Пит-буль или американский стаффордширский терьер.

— Ладно, — сказал Каморин. — Из патриотических чувств ставлю на лайку… Не хочешь поставить? — повернулся он к Ирине. Та только дернула плечом, что должно было означать крайнюю степень возмущения его беспардонностью. — Ну вот, видишь, — засмеялся Каморин, протягивая малому деньги, — леди не хочет. Так что придется мне в одиночку поддерживать ваш противозаконный бизнес.

— Дело хозяйское, — неопределенно сказал малый, бросив на Каморина беглый цепкий взгляд, будто старался сфотографировать его, запомнить, но так, чтобы не обратить на себя внимание. — У нас все без обмана. Просто хотим сделать как можно лучше клиентам.

— Ну-ну, — засмеялся Каморин, — ты зря лапшу-то переводишь, она у меня, у мента, на ушах совсем не держится. Да ладно, ладно тебе, я сегодня не при исполнении…

Следующий бой получился недолгим. Лайка, распаленная предыдущей победой, попыталась оседлать нового низкорослого противника с ходу. Но не тут-то было. На пит-буля не производили ровно никакого впечатления ни мощные удары грудью, ни мгновенные укусы в шею и плечо; откуда бы лайка ни налетала, американец встречал ее мордой к морде, холодным взглядом маленьких равнодушных глаз. Он стоял на земле на своих коротковатых, кривоватых ножках так прочно, обладал такой молниеносной реакцией, таким бесстрашием, что Каморин мгновенно понял: денежки свои он выложил совсем зазря, выбросил, можно сказать, на ветер. Но посмотреть на такое — и денег не жалко. Он уже как бы предчувствовал, что должно произойти, всецело завладевший Павлом Романовичем азарт вдруг приобрел какой-то странный оборот: он сейчас стал как бы и пит-булем, и лайкой одновременно; и вот как раз лайка-то в нем, внутри него понимала, что противник ее безжалостен и страшен и что сделать с ним она ничего не в силах.

Исхитрившись, Бой все-таки улучил момент и оседлал врага своим излюбленным приемом, сверху, норовя уже впиться в могучую шею, всю в складках короткошерстной шкуры. И это была самая страшная ошибка Боя: пит-буль и тут встретил лайку мордой к морде, потому что той не удалось сбить его с ног, и теперь он, пусть и придавленный к земле, мог без особых усилий достать до горла противника — лишь бы оно открылось. И оно открылось в тот самый миг, когда лайка уже готова была вонзить клыки в загривок пит-буля. Лайка, завизжав от ужаса, рванулась вбок, чтобы оторвать от себя врага, но мощные челюсти Пит-буля лишь сильнее сомкнулись на ее горле. Мощным движением короткой шеи пит-пуль перевернул лайку в воздухе и теперь, уже сверху, как ножом, вспорол ей горло, жадно слизывая хлынувшую из яремной вены кровь… Так вот, наверно, его английские предки валили и рвали на средневековой травле быков — а тут перед ним была всего лишь жидконогая грациозная лайка…

— Э-э-э! — заорал хозяин Боя, теряя свой замечательный румянец. — Так не пойдёт! Уйми своего борова, слышишь!

И безжалостная толпа, которая каких-нибудь еще пятнадцать минут назад вся болела за Боя, поддерживала его, зареготала в едином порыве:

— Ох-хо-хо! — грохотала толпа. — Ну, силен! Да он же у тебя медвежатник, кобель-то, чего ж он с каким-то там боровом не управился?! Нет, брат, драка есть драка!

— А я говорю — пусть даст своему кобелю по ушам! Судья! Пусть он даст ему по ушам, чтобы челюсти разжал. — Хозяин лайки в ужасе прыгал вокруг собак, не понимая, что все уже кончено.

— По ушам, — весело говорил судье хозяин питбуля, любуясь сведенными намертво челюстями своего питомца, — это, может, на кого и действует, только не на моего! Раз челюсти сжал — все, писец. Он и меня, бывает, прихватывает. Я ему кричу: «Фу, сволота!» Нельзя, мол, так с хозяином-то. Смотрит только на меня виновато, а сделать с собой ничего не может. Во какая штука! И хочет, а не может, только перехватывает зубами. Вон, видите. — Он задрал рукав куртки, а потом и рубахи, показывая всем желающим шрамы от укусов любимца.

— Да это уж что говорить, — заметил судья, пуская в ход остол и помогая оттащить победителя от бездыханного противника. Бойцовая порода — она и есть бойцовая порода. Мы по первости все пытались им челюсти разжимать — где там! Пока сам не разожмет — ничего ты с ним не сделаешь. Бойцовый пес — он как смерть: ты что ни делай, а если он в горло вцепился — всё. Издохнет, а зубы не разожмёт…

Каморин, сияя лицом, повернулся к Ирине:

— Урод уродом, а ведь красавец, а? И как это я сразу не разглядел…

— Мерзость — и все, — дернула плечом Ирина, смахивая невольно выступившие от ужаса всего увиденного слезы. Слезы ужаса, сострадания, омерзения. И жалость к самой себе — уж очень, если подумать, Каморин оказался похож на этого самого стаффордшира-победителя…

А Каморин все не мог забыть последних минут боя. И уже потом, сев в Иринину машину, вспоминал все новые и новые подробности. «Да, прав, прав этот мужичонка, судья то есть, золотые слова сказал: как смерть. Они должны быть неотвратимы, как смерть, мои бойцовые псы. И на тех, кто того заслужил, должно наводить ужас одно только сознание, что они где-то есть и могут начать охоту…»

Ирина вела машину лихо, может быть, немного чересчур, словно бежала от кого-то — все летела через перекрестки на желтый свет, все норовила кого-то обгонять, вылетая на встречную полосу. Сидит с обиженным видом, дуется на него, а ведет хорошо, смело, ничего не скажешь. В знак одобрения он положил ей руку на открывшееся под короткой шубкой колено. И вдруг увидел, как она вся брезгливо передернулась. Надо же — ночь с ним переспала, а теперь не в силах даже скрывать свое отвращение! Это немного позабавило Каморина: мало того, что обижена, так она еще и презирает его, провинциального хама без сердца. Ну что ж, придется девушку маленько повоспитывать. Маленько по ушам, как советовал красномордый хозяин лайки.