– Что же, так и не добились, где он взял часы? – спросила тетушка Моди.

– Нет. Но судья приговорил-таки Эраста к месячному заключению в приходской тюрьме – как подозрительную личность.

– Возмутительно легкий приговор! – с негодованием воскликнула тетушка Моди.

– Да ведь прямых улик нет, – повторил Пэшу. – Спасибо, что хоть месяц отсидит. Но дай же расскажу, как я купил часы. Стоит он и болтает с другими арестантами. Слышу – торгуются, и один дает ему пятьдесят долларов. «За кого ты меня принимаешь? – говорит Эраст. – Мне деньги нужны, но я не отдам дорогую вещь так дешево». И спрятал часы в карман. Тогда другой предлагает шестьдесят долларов; Эраст не соглашается. Вот тут-то я и подошел. «Позвольте, – говорю, – взглянуть на ваши часы. Если они мне понравятся, я, может быть, и куплю их». Я боялся, как бы он не заметил, что мне очень хочется их приобрести. Он подает мне часы с притворным спокойствием, но я-то вижу, что и ему не терпится сбыть их. Я посмотрел и говорю: «Часы недурны. Пожалуй, я дам вам за них семьдесят пять долларов». «Ну нет, косарь!» – говорит он, намекая на мою блузу. – Пэшу ухмыльнулся.

– И сколько раз я просила, чтоб ты не ездил в блузе в город, – встряла тетушка Моди. – Ведь у тебя есть пиджак... Посмотри, Гюйо и другие – все ходят в пиджаках...

– Не все ли равно, блуза или пиджак? Я честный работник и не стыжусь своей блузы. Ну, я пропустил его слова мимо ушей и предложил ему девяносто долларов. Деньги были при мне; я достал бумажник и стал их отсчитывать. Должно быть, это на него подействовало, потому что он тут же согласился продать часы. Конечно, я бы никогда не купил заведомо краденую вещь, – ведь я уверен, что негодяй украл часы, – но я сделал это ради девочки. Я подумал, что, может, когда-нибудь благодаря этим часам мы раскроем ее тайну. Да и деньги, которые можно за них выручить, всегда ей пригодятся.

– Верно, Пэшу. Конечно, девяносто долларов для нас большие деньги, особенно теперь, когда надо тратиться на Мари, но если нам удастся что-нибудь сделать для сиротки, я не стану жалеть о деньгах, – с минуту тетушка Моди сидела молча, внимательно рассматривая часы, потом задумчиво произнесла:

– Вот если бы они могли говорить!

– Погоди, может, они у нас и заговорят, – отозвался Пэшу. Он взял у жены часы и, открыв верхнюю крышку, показал ей что-то на внутренней стороне крышки.

– Это должно навести нас на след, – загадочно сказал он. – А пока спрячь их и никому про них не говори. Даже Мадлон. И вот еще что: последи-ка за этой Жозен...

– Ах, Пэшу, ты ее не знаешь! Она хитра и ни за что себя не выдаст. Я давно за ней слежу, да толку мало. Вот если бы мы могли нанять сыщика, тогда другое дело.

– Нанимать сыщика нам не по карману; но, может, мы и без сыщика нападем на след.

– Хорошо бы, а то ведь эта ведьма так обижает бедную крошку! Бедняжка никогда не жалуется, но у меня сердце болит, когда гляжу на нее. За это лето она очень изменилась – похудела, осунулась. Старуха Жозен нисколько о ней не заботится. Если бы не Мадлон с Пепси да не мадемуазель д’Отрев, бедняжка совсем бы зачахла. Наше молоко – тоже ей поддержка: Пепси сама не пьет, только бы девочке больше досталось.

– Почему бы тебе не брать ее к нам? – спросил Пэшу. – Играла бы с нашими ребятами... С ней ведь никаких хлопот!

– Я и хотела ее брать, да старуха Жозен не отпускает. Держит ее взаперти, даже к Пепси и мадемуазель Диане стала редко отпускать, они обе жаловались. Мне кажется, старуха боится, как бы девочка чего не порассказала. Теперь, когда она стала старше, она может запросто припомнить такие вещи, которые мадам Жозен хотела бы держать в тайне.

– Вот что, жена, – сказал, помолчав, Пэшу, – у меня есть план. Только будь терпеливой и дай мне время.

Тетушка Моди пообещала.

Не прошло и трех дней после покупки часов с бриллиантами, как прекрасным ранним утром в садике у мадемуазель Дианы совершенно неожиданно появилась мадам Жозен. Вид у нее был серьезный и вместе с тем дерзкий. После нескольких вступительных вежливых фраз она вытащила из бокового кармана тугой сверток и высокомерно проговорила:

– Извольте получить по счету.

– О чем вы, мадам Жозен? – холодно поинтересовалась мадемуазель Диана. – Насколько мне известно, у нас с вами никаких счетов нет.

– Я вам должна за музыкальные уроки леди Джейн. Вы занимались с ней несколько месяцев, и за это вам причитаются деньги.

– Позвольте, мадам Жозен! Тут, наверно, какое-то недоразумение, – дрожащим от возмущения голосом возразила мадемуазель Диана. – Я не предполагала брать деньги за обучение, я занималась с девочкой ради удовольствия. По собственному желанию. Как вы могли подумать, будто я жду за это плату!

– Я была совершенно уверена, что ждете. С какой стати стали бы вы учить леди Джейн даром, если я в состоянии платить за уроки? – с этими словами мадам Жозен раскрыла сверток и дерзко подала пачку банкнот мадемуазель Диане. – Вы в таком затруднительном положении, что вам нельзя отказываться от денег. И я очень рада, что могу расплатиться с вами. Вы действительно хорошая учительница музыки. Я вполне довольна успехами моей девочки.

В первую минуту ошеломленная такой наглостью мадемуазель Диана утратила дар речи, но вспомнив, что ей, дочери графа д’Отрев, просто неприлично вступать в объяснения с какой-то торговкой, вскинула голову и сухо произнесла:

– Очень сожалею, что вы приняли меня за учительницу. Благодарю вас, но повторяю – я не учительница.

– А я все-таки настаиваю, чтобы вы приняли от меня деньги. – К великому удивлению мадемуазель Дианы, мадам Жозен снова протянула ей толстую пачку банкнот.

– Уверяю вас, это невозможно, – отчеканила Диана. – Позвольте отворить вам калитку.