Сделав это, я остановилась и перевела дух. По лицу Илоны струилась кровь из разбитого носа. Илона молча утерла локтем кровь с лица. Но кровь продолжала струиться.

– За что? – крикнула Илона.

– Будто ты не знаешь? – прохрипела я и еще раз вцепилась в гриву светлых волос соперницы.

– Ну, девочки… – сказал Ливеншталь, – ну что вы, ей-богу! Какие глупости! Я этого не стою!

До меня постепенно дошло: Ливеншталь считает нападение на Илону местью оскорбленной влюбленной девственницы.

Я крикнула ему:

– При чем здесь ты?

Илона медленно заплакала. Лицо ее покрылось розовой пенкой – это слезы смешались с кровью из носа. Волна розовой пены упала на белую кофточку.

– Юлия, садись в машину, поедем с нами! – сказал Ливеншталь. – Нечего устраивать здесь сцены. Тебя могут арестовать.

– Ты – сука драная, как посмела? – спросила я ее, не обращая внимания на Ливеншталя и готовая снова в нее вцепиться.

– Сама ты драная, – ответила Илона и толкнула в плечо Ливеншталя: – Почему ты меня не защищаешь?

Ливеншталь по-еврейски мудро смотрел перед собой.

Илона вытерла лицо платком и уставилась на меня своими выпученными глазами:

– Ладно. Ты из-за Ливеншталя? Честно говоря, я давно ожидала, что ты придешь убивать меня за Ливеншталя. Я полагала, что у тебя был с ним половой контакт.

Пока мы выясняли отношения, Ливеншталь никак не реагировал.

– Ливеншталь – это второй вопрос, – сказала я. – У меня есть к тебе первый и основной.

– Просто ума не приложу, о чем ты? – сделала Илона жалобное лицо. – Что ты хочешь от меня?

– Ты еще спрашиваешь? Зачем ты используешь мое имя?

Илона удивилась:

– Какое ты имеешь отношение к губернатору?

– Не строй из себя идиотку. Прямое. Я его дочь.

– А может, это я его дочь! – нагло заявила Илона. – У тебя отец Сципион, ты разве забыла? И фамилия у тебя другая.

Спорить с Илоной было бесполезно: формально она была права – имя отца осталось без охраны, оно валялось на полу и его подняли. И что же, теперь уступать ей это имя?

– Почему ты вылезла со своим бритым «под звезду» лобком, но под моим именем? – спросила я.

– Потому что иначе меня не брали в стрип-клуб! Мне сказали: «Ты гордишься своим красивым телом? У нас таких, как ты, пять копеек пучок за дюжину. Вот если бы…» И тут мне в голову пришла эта мысль – сказать, что я дочь основателя этого города. Там, в городе, стоит памятник твоему отцу, вот я и сказала: «А вы знаете, чья я дочь? Я дочь губернатора Сливки!» Хозяину клуба эта идея понравилась, почему-то ему очень понравилась эта мысль, и он меня взял. Мы не ошиблись. Публика ломится на мои представления.

– Я, значит, уроки делаю, осваиваю педикюр и массаж стопы, а она зарабатывает на моем имени! Как ты, тварь безродная, посмела опоганить светлое имя моего отца, который был пророком в своем отечестве?

Илона вдруг выпрямилась, убрала с лица глупую ухмылку и сказала:

– Насчет «твари безродной» это ты перегнула. Запомни: мой отец был хозяином Города Дворцов ровно до твоего отца! И при этом он был не простым пророком, а настоящим Богом и Царем. Ему подчинялось все: люди, деньги, милиция, КГБ… И фамилия у него была не чета вашей…

Я опешила. Секунду я размышляла, что такое сказала Илона. Потом сообразила и ответила:

– Что же ты не выступаешь в борделе под фамилией своего папаши?

– Потому что его уже забыли. У людей из памяти стирается абсолютно все. Эффект был бы не тот. А твоего отца пока еще помнят. Пришлось взять его.

Вероятно, эта тварь, Илона, все врала про своего отца, как она врала про гарем шаха и любовника, который ее продал в этот гарем.

– Значит, взяла мое имя, чтобы им подтереться?

– Господи, да о чем речь! Я буду тебе отстегивать! – зашептала Илона. – Ты будешь довольна. Просто будешь получать деньги. И главное, никто не узнает в Дворцегороде, что делается за стеной!

– Ну, насчет «никто не узнает» ты сильно ошибаешься. Сегодня из Чайна-тауна вернулся «мальчик Федья». – Я сказала это так, как если бы это сказал француз, с мягким знаком посередине. – И Федья видел твою рекламу. И завтра собирается сделать передачу на ТВ про ваш чудный городок…

Ливеншталь очнулся от счастливого сна, в каком вечно пребывал, и внимательно посмотрел на Юлию: