— Чего? — немедленно удивился Равиль, замерев с недоснятым сапогом. Полуразмотанная портянка повисла грязноватым вымпелом.

— Какой плеск?

Саша ощутил досаду и неловко поморщился.

— Да нет… Просто возвращение. Это я так… Нет, ничего. Возвращение домой.

— А, — сказал Равиль и сковырнул сапог. Дрыгнув ногой, стряхнул портянку.

— Ладно, пошёл, — сказал Саша. — Пора.

— Счастливо, — пожелал разводящий, ловко намотав портянки на голенища. Окончив это дело, он критически оглядел свои босые ноги, пошевелил пальцами, покривился в неприятном раздумье… потом решительно сказал: «Ладно! Не в будуаре», — и завалился на топчан. Саша, положив свёрнутую шинель в изголовье, вышел, погасив свет, и притворил за собой дверь.

— Оружие получать, — негромко произнёс Горелов. Голос у него был слегка гнусавый, в нос.

Бойцы толклись у оружейного шкафа, вполголоса переговариваясь. Кто-то засмеялся.

— Живее! — крикнул Хроменков, шлёпнув на столешницу перед собой замусоленную канцелярскую книгу. — Спите на ходу, всё б только спать да жрать… Ты из бодрствующей смены? Какого там торчишь?.. Дурак, что ли? Ушёл оттуда!

Караульные доставали автоматы, привычным движением вытаскивали стянутые ремни, подходили к Хроменкову расписываться в журнале выдачи оружия — той самой захватанной тетрадке. Саша взял свой АКМ последним, посмотрел номер, не ошибся ли. Не ошибся.

— Расписывайся, — буркнул прапорщик.

Склонившись над столом, Саша принял забинтованную синей изолентой шариковую ручку, поставил против своей фамилии подпись, выпрямился, поправил автомат.

Хроменков закрыл журнал, отпихнул его в сторону и придвинул караульную ведомость.

— Все?

— Все, — подтвердил Горелов. — Накидки взяли?.. Да. Все.

— Ну, всё тогда. Вперёд!

— Выходи заряжать оружие, — скомандовал сержант. И они вышли. Из тёплой тесноты уютных запахов в тревогу необъятной тёмной тишины, за пять минут до полночи — почти безмолвный хор дождя и ветра, фонарей, луны за облаками. Сонное дыхание лесов.

Выстроив караульных в колонну по одному, Горелов повёл их на первый пост. Саша шёл сразу за разводящим. Ярость и радость, и злое нетерпение ушли, стало хорошо и спокойно, как в ясный летний вечер незадолго до заката, когда всё ласково согрето мирным теплом, небо на востоке обрело глубокий синий цвет, а ласточки с весёлым суматошным чвиканьем кругами носятся над остывающими к ночи крышами.

Спасибо вам! — растроганно подумал он.

Спасибо! — и прощайте. Ночь огромна. Полнолуние.

Шаги солдат, ушедших на второй пост, смолкли в темноте. Он остался один. Поднял голову, смотрел в небо. Чёрное, смутное небо. В лицо мелко моросил дождь. Смотрел недолго, с полминуты. Опустил голову, улыбнулся и снял автомат с предохранителя.

Придя домой, Зимин первым делом успокоил свою головную боль. Принял два аспирина, запил их водою и прилёг на кушетку, выдернув из розетки телефон. Прикрыл глаза. Он пролежал так с час, и боль, терзавшая виски, отступила, растворившись, правда, в теле общей слабостью, ленью и неудовольствием. Вставать не хотелось, но он всё же встал, приготовил ядреный, бодрящий чай и выпил стакашек яростного кипятка мелкими, осторожными глоточками, продолжая при этом думать о своих делах. Думалось ему вязко, муторно, как едется грузовику по расплюханной просёлочной дороге: мысль проворачивалась вхолостую, на одном и том же месте, и ничего полезного капитан так и не надумал. Налил себе ещё чаю. Всё одно: Белов… его странное поведение… азербайджанцы… Джалилов… наркота… где её можно хранить?.. а чёрт-те знает, где… в гараже?.. м-м… в казарме… нет, не похоже… непонятно… а может, в пожарной части? На вышке. На пожарной вышке!

Здесь мысль сработала, подобно колесу, нашедшему в грязи зацепку твёрдой почвы. На пожарной вышке! Зимин хватил едва не полстакана чаю, обжёгшись. Пожарная вышка — полузаброшенная, подгнившие деревянные лестницы, выбитые окна, мусор на площадках… ветер шастает по этажам, нежилой затхлый привкус вечной сырости. Такими в романах изображаются места обитания привидений. И в таком месте вполне можно соорудить тайник. Никто не догадается.

Он допил свой чай и встал. Он верил в интуицию.

Идея тайника на вышке захватила его, и первая волна азарта воплотилась в сдержанно медленный проход по комнате — задумчивый взгляд в пол, руки в карманах… Так. Стоп. Поворот кругом. Та-ак… С начальником пожарной команды?.. Нет. Он дурак. Тогда… тогда Свиридов… Ага… Только разговор с ним надо будет построить вот как…

И тут необъяснимо неожиданно и поразительно ярко Зимин вспомнил рядового Раскатова, и это воспоминание вмиг отшвырнуло и Свиридова, и тайник, и все проблемы с марафетом: капитан замер, как стоял — руки в брюках, приподнявшись на носки. Постоял так несколько секунд и опустился на всю ступню.

Он совершенно отчётливо увидел разговор в караульном помещении. «Караульный бодрствующей смены рядовой Раскатов…» Да. Высокий, чуть пониже Зимина, парень сухощавого, но крепкого сложения, широкие плечи… Тёмно-русые прямые волосы, лицо слегка скуластое, губы плотно сжаты, взгляд непонятный… непонятный потому, что глаза глубоко посажены, а брови густые, почти сросшиеся на переносице, тёмные… ага… Разговор пустяковый: обязанности часового, табель постам… всё это, конечно, малый знал наизусть, от зубов отскакивало, но какое-то… какое-то всё же впечатление было такое, что держался он не то чтобы сухо… но как-то отстранение… или, лучше сказать, насторожённо, с какой-то внутренней защитой, не желая подпускать собеседника поближе.

Да. Это было именно так. Зимин уверен был, что не ошибся: он считал себя знатоком душ человеческих и полагал, что понимает и запоминает оттенки чужих настроений. И он всегда стремился дать объяснение всяческим психологическим эффектам, считая это своей прямой профессиональной обязанностью, и бывал очень доволен, когда находил такое объяснение быстро и изящно. Вот и сейчас, держа перед умственным взором замкнутое лицо Раскатова, вторым строем мысли он тут же набросал схему озарения: пытался вспомнить этого бойца, но безуспешно… и всё ушло в подсознание, которое работало, работало, и вот сработало — и вбросило находку в сознание.