Себастьян ничего не понимал. Он видел, как сильно отец ненавидит эти цветы, но за что, объяснить себе не мог. Отец ухватил его за ворот, оторвал от земли, и в следующий миг небо и земля поменялись местами, перед глазами мелькнул рубчатый след отцовской подошвы, под ребрами что-то хрустнуло, и свет померк.

На этот раз Мигель решил отправиться в дом Эсперанса на лошади. Ему уже несколько раз обещали выделить машину, но каждый раз новенькую полицейскую «Испано-суизу» получал какой-нибудь другой городок огромной провинции. А теперь, после провозглашения Республики… Честно говоря, Мигель сомневался, что вообще когда-нибудь получит машину.

Нет, в принципе лошадь была неплохая — умная, а главное, ко всему привычная. Как утверждал Альварес, Голондрина когда-то и впрямь напоминала ласточку своей стремительностью, но со временем втянулась в полицейскую специфику, перестала метаться от запаха крови и выстрелов и начала смотреть на все окружающее свысока, так, словно всему знала настоящую цену.

И все же теперь, в разгар двадцатого века, когда и алькальд, и прокурор, и судья имели положенные им по статусу служебные автомобили, начальник всей городской полиции лейтенант Санчес находил для себя довольно унизительным гарцевать на Голондрине. Только особая ситуация, в которой пребывал городок, а вместе с ним и вся страна, заставила его закрыть глаза на возраст и эстетические достоинства этого «транспортного средства».

Впрочем, до усадьбы Эсперанса Мигель добрался достаточно быстро. Спрыгнул с Голондрины, привязал ее к столбу и стремительно поднялся по лестнице на террасу.

— Привет, Кармен, — на ходу бросил он кухарке. — Где сеньор Эсперанса?

— Ой, господин лейтенант! — всплеснула руками Кармен. — Слава богу, что вы пришли, а то он его убьет!

— Кто убьет? Кого убьет?

— Мальчонку! Пойдемте, я вас провожу, все-таки вы — полиция…

Мигель крякнул и последовал за Кармен.

— А как себя чувствует полковник? — на ходу поинтересовался он.

— Сеньора Тереса с ним не справляется… — вздохнула Кармен и прибавила шагу.

— Из-за Республики? — сразу догадался Мигель.

— Из-за клумбы, — всплеснула руками Кармен. — Представляете, приказал клумбу истребить! Все цветы до единого… Вот мальчонка и попал под горячую руку!

Сокращая путь, Кармен повела начальника полиции прямо сквозь заросли лещины, бегом вывела на открытую площадку, и Мигель сразу все понял.

Этот бугай уже совсем потерял разум и добивал мальчишку ногами. Мигель рванулся вперед, отшвырнул садовника в сторону и присел.

— Дьявол!

Мальчишка весь был залит кровью.

— Что, на каторгу захотел?! — заорал Мигель. — Так я тебе устрою!

Садовник растерянно моргал, словно пытался понять, где он и что происходит. Мигель перевернул парнишку на спину и цокнул языком — пацан почти не дышал. Он приложил палец к шейной артерии: пульс был рваный и грозил вот-вот прекратиться.

— Умрет — посажу, — мрачно пообещал Мигель и вдруг подумал, что теперь мальчишка точно ничего про отца рассказать не сможет, даже жестами.

— Он… клумбу испортил, — шмыгнул носом садовник.

— А я тебе жизнь испорчу! — скрипнул зубами Мигель и повернулся к кухарке: — Кармен! Быстро за врачом.

— А деньги?

— Скажешь, я послал! Ну! Быстро!

Кармен растерянно, как-то по-птичьи взмахнула руками и… все-таки двинулась с места.

— И еще! — остановил ее Мигель. — Сеньора Хуана пригласи.

Кармен кивнула и исчезла в зарослях лещины.

Мигель поднялся с корточек и подошел к садовнику.

— Все, Хосе Эстебан, ты арестован. Можешь жаловаться кому угодно, но я тебя посажу. И за сына, и за жену, и за сеньору Долорес. Обещаю.

Старый полковник пришел не сразу, и по всему его виду было ясно: он не только не чувствует себя виноватым, но даже не считает, что власти вправе вмешиваться в отношения господ и слуг, и уж тем более отца и сына.

— Эх, сеньор Эсперанса, — досадливо процедил сквозь зубы Мигель. — Как же вы допустили? Неужели только из-за цветов?

— Я всю жизнь отдал испанской короне, — процедил старик сквозь зубы. — Я две войны прошел. Эта мразь не смеет плевать мне в лицо!

Мигель мрачно покачал головой.

— Если он умрет, мне придется вызывать вас в суд. В качестве свидетеля, конечно, но придется.

Старик побагровел, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и пошел прочь, а Мигель машинально сунул руку в карман кителя, достал карамельку, болезненно крякнул и сунул ее в рот. Все шло не так.

Себастьян не знал, что его отнесли домой, совершенно не чувствовал, как его уложили на отцовскую кровать и умыли, не слышал долгой и страстной молитвы Кармен, а затем и сеньоры Тересы, и только формы и краски еще имели над ним какую-то власть.