Узнаю ли я главную улику, если наткнусь на нее во всей этой путанице? «Старайтесь сохранять непредвзятость», – сказал Эркиннен; хороший совет, но гораздо легче его дать, чем ему следовать.

Почтовые ящики довольно удобно располагались у входа в раздевалку. Там меня поджидало несколько пухлых папок; наверное, парни, которые вели эти дела, избавились от них с радостной поспешностью, как от горячих углей. Я немного постояла возле ящиков, держа тяжелую стопку в руках, и вспомнила времена, когда моя работа, грязная и неприятная, заканчивалась вместе со сменой. Я задом подтолкнула вращающуюся дверь и вошла в раздевалку. С тех пор как я была здесь в последний раз, скамейки успели сменить; новые, более широкие оказались шероховатыми на ощупь. Быть может, теперь у женщин-полицейских более массивные задницы? И они боятся не усидеть на скамейках? В прежние времена мы обязаны были находиться в хорошей форме.

В раздевалке было пусто – до конца смены оставалось еще много времени. А потом здесь станет шумно, кто-то будет постоянно входить и выходить. Когда я была патрульной, в раздевалке всегда шла оживленная болтовня – мы хвастались своими детьми, жаловались на любовников и мужей, с гордостью рассказывали об успехах. От одной из новых девушек, дочери человека, который уже был полицейским, когда я только начинала работать в участке, я слышала, что здесь вовсю начали сплетничать. Да, все меняется к худшему.

Но кое-что осталось неизменным – тишина в участке между сменами. Телефоны молчали – если кто-то захочет со мной связаться, он воспользуется пейджером. Я присела на одну из скамеек и положила рядом с собой стопку папок, рассчитывая, что просмотрю некоторые из них, а потом вернусь в общий зал.

Я поднялась только через четыре часа.

Когда я открывала новую папку, у меня складывалось впечатление, что я читаю один и тот же сценарий. Неожиданно и без видимых причин исчезает белый мальчик. Не приходилось сомневаться, что мальчик окажется светловолосым и худощавым, с приятным лицом и чистой кожей. Всякий раз находился свидетель, утверждавший, что непосредственно перед исчезновением видел мальчика в обществе близкого человека, имевшего неопровержимое алиби (исключение составлял только мистер Гарамонд). Я была готова поставить свою месячную зарплату на то, что в остальных делах схема окажется аналогичной.

Теперь я начала понимать причину интереса Дока. Всякий раз при столкновении с таким ужасом тебя охватывает ярость и возмущение, но когда у тебя на глазах каждое следующее исчезновение укладывается в схему, становится мучительно интересно, что будет дальше – несмотря на уколы совести. Однако я очень быстро перешла в следующую стадию: наступило время мести, говорит благородный детектив. Я стала охотницей в львиной шкуре; я начала точить копье. И бежала с копьем в руке. Я хочу есть. И я утолю голод.

Мои опасения оказались не напрасными – во время наших расспросов, которые заняли больше времени, чем я считала разумным, выяснилось, что пропали еще дети. Один мальчик исчез перед Пятидесятницей. Вдова Ивона Кергэна, который слыл прекрасным каменщиком в приходе Сен-Круа, в Нанте, передала своего сына под опеку коварного Пуату, чья репутация к тому моменту уже должна была быть всем известна, но почему-то никто не обращал на нее внимания. Мальчика больше никто не видел.

«Здесь едят маленьких детей».

И почему только люди продолжают отдавать ему своих сыновей?

«Нам обещали разные блага». Одна и та же история повторялась множество раз. Я не могла понять, почему люди ему верят – неужели лелеют безумную надежду, что именно их сын не разделит судьбу остальных, что благодаря каким-то особым качествам, которые, как всегда склонны думать родители, они привили своим детям, ему повезет, и он не станет очередной жертвой. Они должны обладать бессмертием, ведь ничто другое не сможет их защитить.

Кергэну исполнилось пятнадцать. Говорили, что он был вежливым и мягким, очень красивым для мальчика, стоящего на пороге взрослой жизни, а еще невысоким и выглядел младше своих лет. В общем, очень похож на девочку.

Мой Мишель тоже был красивым, но совсем не маленького роста – у него были длинные руки и ноги, и двигался он очень грациозно. Я всегда с удовольствием на него смотрела, на живое существо, которое Бог привел в этот мир с моей помощью. Он вступал в свою взрослую жизнь с гораздо большим достоинством, чем многие из его сверстников, и никогда не отличался неуклюжестью, столь характерной для мальчиков, когда у них ломаются голоса и становятся широкими плечи. Он часто обнимал меня, не в силах сдержать свою любовь, – женщина, которой суждено было бы стать его женой, никогда не жаловалась бы на его холодность. Я по сей день помню это ощущение, когда его руки обхватывали мою шею; и мне не нужны экзотические фокусники из Италии, чтобы напомнить силу его объятий, тепло щеки, радость от того, что он просто рядом, да и вообще живет на свете.

Разумеется, я не старалась удерживать его около себя – ни одной матери это не удается, хотя я рассталась со своим сыном значительно раньше и гораздо мучительнее многих.

В начале мая исчез еще один мальчик, и снова около Машекуля; он отправился вместе с группой детей из своей деревни в замок, чтобы попросить там подаяние. Родители считали, что в большой группе им ничего не грозит. Сначала милостыню получали девочки, затем они уходили, уступая место мальчикам. В тот день сын нищего Томаса Эза, который жил с женой в Пор-Сен-Пэр, пошел в замок вместе с несколькими детьми, но по какой-то причине ему ничего не давали. Наконец пришла его очередь.