— Ты мало целуешься и много болтаешь.

— А вот так?

— Получше.

— А так?

— Намного лучше.

— А это?

— Зинушка!

У девушки явно не было возможности выключить запись. Магнитофон наверняка лежал в кармане куртки, которая либо валялась на полу, либо висела рядом с койкой. У Аркадия осталось две папиросы. Пламя спички лизнуло пальцы.

Ему пять лет. Лето в Подмосковье. В теплые ночи все спят на веранде, двери и окна нараспашку. В домике нет электричества. Серебристые мошки кружатся над керосиновыми лампами, и он постоянно ждет, что насекомые вспыхнут, как горящая бумага. Офицеры, приятели отца, зашли на ужин. Сталин ввел за правило начинать ужины не раньше полуночи, а завершались они поголовным пьянством. Отец Аркадия, входивший в число любимчиков Вождя народов, следовал этому правилу, однако злился, когда другие напивались. Тогда он заводил граммофон и ставил одну и ту же пластинку. Играл молдавский джаз-оркестр, сопровождавший войска генерала Ренько на Втором Украинском фронте. После освобождения каждого города от немцев оркестр в серых шинелях выстраивался на площади и играл мелодию «Чаттануга, чу-чу».

Гости пришли без жен, поэтому генерал разрешил им танцевать со своей. Офицеры были рады: ни одна из их жен не могла сравниться с генеральшей, изящной, высокой и красивой.

— Катерина, подбавь жару! — приказывал генерал.

С веранды маленький Аркадий чувствовал, как трясется пол от тяжелых сапог. Шагов матери он не слышал — она словно парила в воздухе.

Самое худшее наступило, когда гости разошлись. Родители отправились в кровать, стоящую за ширмой в дальнем конце веранды. Разговор велся шепотом, на два голоса: один мягкий, умоляющий, другой гневный, сквозь зубы. Потом весь дом раскачивался, как качели.

На следующее утро Аркадий завтракал булочками с изюмом и пил чай под березками. Появилась мать в ночной рубашке и шелковом халате с кружевами, который отец привез из Берлина. Из-за утренней прохлады она накинула на плечи шаль. По плечам рассыпались длинные черные волосы.

— Ты что-нибудь слышал ночью?

— Нет, ничего, — солгал он.

Она повернулась к дому. Шаль зацепилась о ветку и упала с плеч. На руках матери были видны синяки. Мать легко подхватила шаль с земли, укутала плечи и крепко завязала на груди.

— Все равно — все кончено. — Глаза ее смотрели столь отрешенно, что он поверил ей.

Сейчас Аркадий снова явственно услышал мелодию «Чаттануга, чу-чу».

— Зина, серьезно, если узнает шеф, то оторвет башку и мне и тебе. Никому не говори.

— О чем? О том, что мы трахаемся?

— Хватит, Зина. Я говорю серьезно.

— Ты про свой тайник?

— Да.

— Да кому это интересно…

— Зина, будь серьезной.

— То «Зинка, я тебя люблю», а через минуту «Зина, будь серьезной». Тебя не поймешь.

— Дело связано с разведкой…

— На «Полярной звезде»? Ты шпионишь за рыбой? За нашими американцами? Да они немые, почище рыбы.

— Это ты так думаешь.

— А разве не так?

— Приглядывай за Сьюзен.

— Зачем?

— Больше ничего сказать не могу. Я не стараюсь пустить тебе пыль в глаза, я хочу помочь тебе. Надо помогать друг другу. Плавание долгое. Я с ума сойду без такой девушки…

— А, мы забыли про серьезность?

— Куда ты? Время еще есть.

— У кого есть, а у кого и нет. Начинается моя смена, а эта сучка Лидка ищет любой предлог, чтобы мне подгадить.

— Ну, минуточку!

По микрофону проскрипел брезент, словно кто-то встал с раскладушки.

— Займись умственной работой. А мне нужно мешать суп.

— Проклятье! Да подожди! Я гляну в глазок, нет ли там кого.

— Ты и понятия не имеешь, какой сейчас у тебя глупый вид.

— Путь свободен. Ладно, иди.

— Спасибо.

— Зинка, никому не говори.

— Не скажу.

— Зинка, завтра придешь?

Дверь закрылась.

Другая сторона пленки оказалась пустой. Вся, от начала до конца.

Аркадий осмотрел тетрадь Зины. На первой странице была наклеена карта Тихого океана. Зина подрисовала на ней глаза и губы, и получилось, что Аляска, как бородатый мужчина, склонилась к робкой женщине — Сибири. Алеутские острова тянулись к России, как рука.

На последней кассете сначала зазвучала музыка «Дюран-Дюран».

На второй странице тетради красовалась фотография «Орла», стоящего на якоре в заливе, окруженном снежными горами. На третьей странице «Орел» окружали пенящиеся волны.

— Байдарка, — сказал по-английски чей-то голос, — делается так же, как каяк. Ты знаешь, что такое каяк? Ну а байдарка длиннее, тоньше и с квадратной кормой. Раньше лодки делали из кожи и моржовых клыков, они неслись по воде как стрела. Когда к нам приплыли первые русские корабли, Беринг не поверил своим глазам — так быстры были наши байдарки. А самые лучшие всегда делали на Уналашке. Ты понимаешь, что я говорю?

— Я знаю, что такое каяк, — ответила Зина по-английски, тщательно выговаривая слова.