Пятна и полосы на стене только для нас были пятнами. Для Гришки желтое колесо со щупальцами было солнышком, палки зеленого цвета, усеянные красными кляксами, — яблоневым садом, какие-то каракатицы — зайчиками, ну а широкая, стекающая синими сопельками по стене полоса — морем…

Самое забавное, что во всей этой мазне была какая-то гармония, что-то очень радостное и домашнее, как деревенское одеяло, сшитое из лоскутков.

Я отправила Гришку умываться, как всегда, самостоятельно: сам извозился, сам и мойся.

Моя дипломированная нянька закурила сигарету. Между прочим, опять мою.

— Вы ему позволяете все! — опять принялась она за свое. — А это непедагогично! Знаете, куда он меня послал? И где только таким словечкам научился!

— Это у тебя надо спросить.

Эта юная дуреха не понимала того, что было ясно, как апельсин: Гришуня объяснялся мне в любви…

— Все комплексы закладываются именно в этом возрасте! — продолжала нянька. — Человеческое лицо — вещь неприкосновенная. Сейчас он вам глазки карандашиком подковыривает, а завтра за ножик возьмется… Я знаю, нас учили.

Я смотрела на нее с тревогой, потому что поняла, что что-то уже проглядела. Изолировала Гришку ото всех. Они все время вдвоем, и Арина для него уже не старшая, а ровня. Пару раз я эту дылду заставала за тем, что она так же увлеченно, как и мальчонка, играет в железную дорогу и всякими роботами, динозаврами и бэтменами. Похоже, я не заметила, что Гришка не только подрос, но переваливает через какой-то рубеж и пора его выпускать в большой мир, чтобы окончательно не одомашнить. Вытуривать Арину, конечно, не стоит, но ограничиваться только ею нельзя.

Через пару дней ранним утром я отвезла моего разбойника на Сокол, в элитный детский сад, который разыскала Карловна. Садик находился на территории старого парка, группы были небольшие, по пять-шесть пацанят на воспитательницу. В прекрасно оборудованной одноэтажке был даже небольшой бассейн, а спортивная площадка была оснащена массой игровых приспособлений. Участок был огорожен сплошным забором, охранялся денно и нощно, перед воротами была парковка для родительских экипажей.

Детям преподавали английский язык, начала математики, еще что-то. Ежедневно проводился тщательный медицинский контроль.

Я с трудом протиснула моего «Дон Лимона» между иномарками, и мой Гришуня с визгом помчался к песочнице, где уже шуровали лопатками и ведерками будущие Биллы Гейтсы, Соросы и, возможно, Моники Левински в косичках и бантиках, заложенные на грядущее тысячелетие в этом комфортном инкубаторе. Я вздохнула с облегчением: никакого стеснения Гришка не чувствовал, хныкать не собирался и даже нетерпеливо помахал мне ручкой, мол, отвали, мамуля, я в порядке.

За мной уже следовал «жигуль» с чичерюкинским водилой-охранником. Мы с ним договорились, что в конце дня он будет подхватывать у детсадовских ворот Арину с Гришкой и отвозить их домой. В воскресенье, когда мой парень был свободен от детсада, я дала ему поспать. Мы с нянькой завтракали на кухне. Я с трудом выбиралась из сонной одури и глушила черный кофе. Это уже становилось привычкой. Я не могла спать без снотворного. Вечерами глотала это дерьмо, утром же мне необходима была допинговая вздрючка.

Выходной предстоял мутный. В офисе мне подсунули папку с какими-то прошлогодними отчетами и бумагами, которые я должна была подписать, но я в них не разобралась и взяла работу на дом. Хотя и планировала прогуляться с Гришкой в зоопарк к вольеру с голенастой птицей-секретарь, в которую малыш был почему-то безумно влюблен и навещал ее постоянно, замирая от не очень понятного мне восторга. Птица величиной с российскую цаплю была неряшлива, хохолок ее напоминал писчее перо за ухом коллежского асессора, и вообще в ней было что-то от похмельного чиновничка, мечтающего только о рюмашке, но Гришка видел в ней что-то свое.

Арина хрустела тостиками, зевала и вдруг безмятежно объявила:

— А между прочим, за нами с Гришкой какая-то тетка ходит…

— Какая еще тетка?

— Откуда я знаю? Но таскается как приклеенная… Близко не подходит, но я ее возле забора в саду видела. Возле киоска с мороженым — я Гришке крем-брюле брала. Потом возле подъезда стояла, вроде бы ошиблась адресом, охранник подъездный ее шуганул.

— Когда это было?

— Вчера… И позавчера тоже. Она вроде железнодорожная какая-то. В пилотке, кофточке с погончиками, форменная. Шарик все время носит.

— Какой шарик?

— Надутый. Какой же еще?

Я еще раздумывала, не тревожась, когда Арина, потягиваясь, прошла к окну, глянула вниз и обрадованно сказала:

— Во! Опять тут! Сидит.

Я приблизилась к окну, во дворе трепались две собачницы, одна с абрикосовым пуделем, вторая с доберманом. Возле гаража-ракушки какой-то тип мыл свой «Москвич». Кусты дворовой сирени были лиловыми от почек — вот-вот брызнут сочной листвой. На скамейке под ними сидела и курила, закинув ногу на ногу, женщина в желтом плаще, наброшенном на плечи, а рядом с нею трепыхался привязанный к спинке скамьи воздушный шарик в виде сердечка из зеркальной пленки, из тех, что продаются в ГУМе и на ярмарках.