Примечание. Есть люди, из-за какого-то искаженья разума своего не усматривающие в органических существах ничего, кроме действия материи, и сводящие к нему все наши помыслы и поступки. В теле человеческом они смогли узреть только электрическую машину; механизм жизни они изучали лишь как работу органов тела; они часто видели, как жизнь угасает с разрывом связующей нити, но они не видели ничего, кроме этой нити; они искали, не остаётся ли там ещё чего, и поскольку не находили ничего, кроме омертвевшей материи, поскольку не видели, как ускользает душа и не могли поймать её каким-либо образом, то из этого заключали, что всё объясняется свойствами материи и что, таким образом, смерть означает полное исчезновение мысли, небытие сознания – печальный вывод, если б только оно было так: ибо тогда добро и зло стали бы бесцельны; человек оказался бы созданным лишь для того, чтобы помышлять единственно о самом себе и поставить превыше всего свои услаждения и удовлетворенье своих матерьяльных аппетитов; общественные узы оказались бы разорванными, а самые святые чувства и привязанности безвозвратно утерянными и разбитыми. По счастью, идеи эти весьма далеки от того, чтобы быть всеобщими, можно даже сказать, что оне не общепризнанны и ограниченны, представляя собой лишь индивидуальные мнения, ибо нигде оне не были возведены в учение.31 Общество, основанное на таких началах, несло бы в себе самом зародыш своего распада, и члены его пожирали бы друг друга, как хищные звери.32

У человека есть инстинктивная мысль о том, что не всё кончается для него вместе с жизнью; у него инстинктивное отвращение к небытию. Тщетно он гонит от себя мысли о неотвратимом грядущем: когда наступает последний миг, мало тех, кто не спрашивал бы себя, что станется с ним; ибо в самой идее о том, чтоб безвозвратно уйти из жизни, есть что-то душераздирающее. Действительно, кто смог бы безразлично взирать на полное и окончательное отделенье своё от всего, что дорого ему, от всего, что он любил? Кто смог бы бесстрастно смотреть на разверзающуюся пред ним бездонную бездну небытия, в которой навсегда канут все наши способности и силы, все наши надежды, и сказать себе: «Да! От меня не останется ничего, ничего, кроме пустоты. Всё кончено для меня безвозвратно, ещё несколько дней – и само воспоминание обо мне сотрётся в памяти тех, что пережили меня, а вскорь за этим не останется никакого следа и о пребывании моём на земле. Даже добро, совершённое мной, будет забыто неблагодарными, которых я обязал. И нет ничего, ничего, чтоб как-то скрасить всё это, и единственное, что меня ожидает, так то только, что тело моё будут грызть черви!»

Столь жутка, столь леденяще жутка картина эта! Религия учит нас, что так не может быть, и разум подтверждает нам это; но будущее это существованье, смутное и неопределённое, не содержит в себе ничего, что бы удовлетворяло любовь нашу к положительному, и именно это порождает у многих сомненье. Пусть у нас есть душа, но что она такое, душа наша? Обладает ли она какой-то формою и наружностью? Ограниченное она существо или неопределённое? Одни говорят, что она – дыханье Божье, другие, что искра, третьи – будто часть великого Целого, жизненное и разумное начало; но о чём всё это говорит нам? Что нам до того, есть ли у нас душа, если после она теряется в безбрежности, словно капля в водах океана?! Утрата индивидуальности – не то же ли это для нас, что и небытие? Ещё говорят, что душа нематерьяльна; но ни одна нематерьяльная вещь не может как-то соотнестись с нами, для нас она – ничто. Религия ещё учит нас, что счастливы или несчастны мы будем в зависимости от содеянного нами добра и зла; но каково оно тогда, это счастье, ожидающее нас в Царстве Божьем? Есть ли оно какое-то блаженство, вечное созерцание, единственное употребленье которого состоит исключительно в том, чтобы петь хвалы Создателю? А адское пламя – реальность оно или символ? Сама церковь понимает его именно в этом последнем смысле, но каковы тогда эти страдания? Где оно, это место посмертных мук? Словом, что делается, что наблюдается в мире том, коий ожидает нас всех? Никто, говорят, не воротился оттуда, чтоб поведать нам это. Но именно сие и неверно, именно в этом и заблуждение, ибо назначенье Спиритизма, его историческая миссия в том и состоит, чтоб просветить нас на сей счёт, чтобы не рассуждениями, но с помощью самих фактов позволить нам как бы руками дотронуться до будущности этой и увидеть её своими глазами. Теперь, спиритическим сообщениям благодаря, грядущая жизнь не является более смутным предположением, каким-то робким вероятьем, которое всяк толкует на свой лад, которое поэты приукрашивают фантазиями и расписывают аллегориями, вводящими нас в заблужденье; теперь это – сама реальность, проступающая перед нами, ибо никто иной, как сами умершие приходят обрисовать нам своё положенье, поведать нам, чем они заняты, дать нам возможность, если только позволительно так выразиться, наблюдать все перипетии новой их жизни и тем показать нам ту участь, каковая неизбежно предназначена и нам в зависимости от наших заслуг и проступков. Есть ли в этом что-то антирелигиозное? Как раз наоборот, ведь скептики обретают здесь веру, а у равнодушных появляются интерес и энтузиазм. Спиритизм, стало быть, самый могучий пособник религии. И поскольку оно так, то лишь потому, что так Богу угодно, а Он дозволяет это ради того, чтоб укрепить неуверенные надежды наши и вернуть нас на путь добра чрез видение грядущего.

Душа после смерти – Отделение души от тела – Спиритическое смятение

§32. Душа после смерти

149. Чем становится душа в мгновенье смерти?

– «Она вновь становится духом, т.е. она возвращается в мир духов, коий ненадолго покинула.»

150. После смерти сохраняет ли душа свою индивидуальность?

– «Да, она никогда не теряет её. Чем бы стала она, если б её потеряла?»

– Каким же образом душа устанавливает свою индивидуальность, раз более не имеет матерьяльного тела?

– «У неё есть ещё свойственный лишь ей флюид, который она берёт в атмосфере своей планеты и который являет собой наружность последнего её воплощения: это её перисприт.»

– Душа ничего не уносит с собой отсюда?

– «Ничего, кроме воспоминаний и желания итти в мир лучший. Эти воспоминанья полны сладости или горечи в зависимости от применения, которое она дала своей жизни. Чем чище она, тем более понимает пустячность всего оставляемого ею на земле.»

151. Что думать о том мнении, будто после смерти душа возвращается во вселенское целое?

– «Но разве сомножество духов не составляет некоего целого? Не целый ли это мир? Когда ты находишься в каком-то собрании, то ты – составная часть этого собрания, и всё же у тебя всегда есть своя индивидуальность.»

152. Какое мы можем иметь доказательство индивидуальности души после смерти?

– «Разве не имеете вы этого доказательства в получаемых вами сообщениях? Если вы не слепы, то увидите; и если не глухи, то услышите, ибо весьма часто некий голос вещает вам, открывая пред вами бытие иного существа, вне вас находящегося.»

Примечание. Те, кто думают, будто при смерти душа возвращается во вселенское целое, заблуждаются, если под этим они разумеют, что душа, подобно капле воды, попавшей в океан, теряет там свою индивидуальность; и они правы, если под «вселенским целым» понимают сомножество существ бестелесных, сомножество, коего каждая душа, или дух, является отдельным членом.

Если бы души смешивались в общей массе, то оне обладали бы лишь качествами целого, и ничто бы их не отличало одну от другой; у них не было бы ни разумности, ни собственных качеств; тогда как на самом деле, во всех сообщениях, оне обнаруживают сознание своего "я" и свою собственную волю; бесконечное разнообразье, которое оне во всех отношениях представляют, есть следствие индивидуальностей их. Если б после смерти было лишь то, что называют «великим Целым», поглощающим все индивидуальности, то это Целое было бы однородным, и тогда все сообщения, получаемые из мира незримого, были бы тождественны. Но мы встречаем там существ благих и дурных, учёных и невежественных, счастливых и несчастных; существ, наделённых всеми характерами: весёлыми и грустными, поверхностными и глубокими; очевидно, стало быть, что эти существа различны. Индивидуализация становится ещё более очевидной, когда эти существа удостоверяют свою личность посредством неопровержимых признаков, интимных подробностей, касающихся их земной жизни и коие можно проверить; индивидуальность может быть подвергнута сомнению также тогда, когда существа эти очно являются нам. Индивидуальность души была преподана нам религиями теоретически как предмет веры; Спиритизм же делает её явной и, некоторым образом, матерьяльной.