Восхищенная Джиджи принялась экспериментировать. Шаль можно было носить как мантилью, как накидку, саронг, серапе или блузку. При соответствующем нижнем белье ее можно было превратить в короткое вечернее платье без бретелек. Самое сильное впечатление она производила, когда использовалась так, как было задумано Джоффри Бином: спадая с плеч. Но сделать это можно было только одним-единственным способом.

Джиджи освежила косметику, накрасила губы, водила щеткой по волосам, пока те не превратились в пышное облако, накинула шарф на свитер и вышла наружу — венецианка до кончиков черных бархатных шлепанцев. Естественно, ее вечерние туфли остались в Лос-Анджелесе.

— А как быть с людьми, которые ждут меня в Нью-Йорке? — спросила Джиджи на следующее утро.

Они с Беном сидели в желто-зеленых плетеных креслах у Флориана и грелись на солнышке. Оркестр, расположившийся у соседних дверей, исполнял мелодии из старых оперетт.

— Я отложил все встречи. Они состоятся немного позже, никаких проблем.

— А вдруг кто-нибудь из агентства позвонит в гостиницу, где я должна была остановиться?

— Моя секретарша зафиксирует все звонки и передаст их сюда по телексу. Телекс стоит у меня в гардеробной. Вы сможете перезвонить в Калифорнию, и никто ни о чем не догадается.

— Значит, вы можете безнаказанно утопить меня в канале. Это таинственное исчезновение станет еще одной из загадок истории.

— Мне очень нравится ваше настроение, — улыбнулся Бен. На Джиджи было платье от Версаче. Еще несколько пакетов с надписями «Версаче», «Валентино» и «Кризиа» стояло у ее ног. «Помимо всего прочего, — подумал Бен, — Венеция — это прекраснейший бутик мира. Люди, которые его создали, были величайшими купцами, которых когда-либо знала Земля».

— Я вспомнила один страшный английский фильм… — Джиджи умолкла. Та картина была посвящена другой Венеции — зловещей, мрачной, ничем не похожей на это чудо, согретое апрельским солнцем. Дети бегали по мраморной мостовой, голуби ели у них из рук, рябь света омывала фасад собора Святого Марка, гарцевавших перед ним четырех бронзовых коней и множество крылатых львов, а в воздухе стоял колокольный звон.

— Сколько времени мы здесь пробудем? — спросила она.

— Сколько захотите. На дворе еще только апрель… а туристский сезон продолжается здесь до середины октября. Но кое-кто любит Венецию во все времена года. Чтобы знать Венецию так, как ее знают местные жители, нужно провести здесь зиму.

— Не шутите. Я знаю, как вы заняты.

— Не просите меня сегодня быть серьезным, — ответил Бен. — Для этого я слишком счастлив.

— Потому что вы в Венеции?

— Потому что я в Венеции, потому что оркестр у кафе всегда играет музыку, которую я люблю, потому что после ленча в крытом саду у Даниэли мы отправимся в академию и полюбуемся картиной моего любимого Джорджоне. Вы сможете пробыть там хоть несколько часов. Торопиться вам не придется, потому что я неуклонно соблюдаю первое правило жизни в Венеции: осматривать только одно произведение искусства в день, проводить по крайней мере час на воде, вкусно есть по крайней мере один раз в день и покупать только одну вещь, неважно какую… Потому что я здесь с подругой, которая находится полностью в моей власти, поскольку пропадет, если попробует сбежать; потому что сегодня днем на Лидо будет поло, и при желании мы сможем посетить это зрелище; потому что оркестр начинает играть «Сказки Венского леса», при звуках которых меня всегда тянет танцевать…

Бен взял Джиджи за руки, заставил встать, и они закружились по площади Святого Марка, распугивая голубей, веселя детей, потешая официантов и привлекая туристов.

Следующие три дня прошли согласно первому правилу Бена; когда они закончились, Джиджи знала Венецию лучше, чем если бы была вооружена огромным путеводителем и дотошно следовала его рекомендациям. Она до глубины души прониклась ритмом жизни этого города и знала, что отныне воспоминания о Венеции будут с ней всегда и везде.

Утром четвертого дня Джиджи спустилась завтракать на второй этаж палаццо и неожиданно оказалась в столовой одна. Она задумчиво пила апельсиновый сок, не сводя глаз с оживленного Большого канала. Это зрелище становилось для нее привычным, но не менее желанным. Допив сок, Джиджи поставила стакан и неожиданно поняла, что чем больше привыкает к городу, тем чаще думает о Бене Уинтропе. Днем Бен носил пестрые итальянские свитера и легкие брюки, а вечером элегантные костюмы, причем делал это так непринужденно, что его бостонский полупрофессорский, полуделовой имидж бесследно исчезал. Теперь Джиджи с трудом верилось, что этот имидж существовал вообще. Длинноватые волосы Бена по-прежнему отказывались расти в направлении, предписанном парикмахером, но серые глаза иногда казались голубыми. Возможно, виноваты в этом были море и небо, но скорее всего причина заключалась в том, что внешность Бена отражала его душевное состояние.

Впрочем, дело было не просто в легкомысленном настроении или в желании занятого бизнесмена насладиться каждой драгоценной минутой редкого отдыха. Все было куда серьезнее. Похоже, Бен отказался от маски, которая была характерной чертой его делового имиджа и помогала не говорить ничего лишнего. Оказавшись в Венеции, Уинтроп перестал быть прожженным хитрецом, которым показался ей с первого взгляда, нарочито и сознательно бесстрастным человеком, задумчиво смотревшим на все вокруг и определявшим ему цену.