– Вообще-то я местный, свой...
– говорил Георга, протягивая бумаги.

– Свой, говоришь...
– пробормотал милиционер, разглядывая печати и фотографию Георга и сравнивая ее с оригиналом.

Второй милиционер поманил к себе оставшуюся группу беженцев. Те подошли и стали перед его настороженным взором. Первый милиционер сразу потерял интерес к Георгу, вернул ему документы и воззрился на Ингу. Его руки потянулись к ней. "Если он коснется ее груди своими вонючими лапами..." подумал Георг, бледнея, и докончил фразу не словами, а яркими образами: он срывает с плеча милиционера небрежно висящий АКМ. Две коротки очереди, враги падают, конвульсивно дергаясь под пулями. Потом длинная очередь по сияющему окну... И - гранату туда, где визжат голоса и бьются падающие на пол бутылки. Хер-р-р-рак!!! И все разлетается к чертовой матери...

Георг шумно перевел дух. Нет, на самом деле будет все не так, все будет проделано крайне неловко, ведь он морально не готов убивать людей... А потом с ним расправятся. Очень больно и очень жестоко. И в конце - смерть.

– Скажите, пожалуйста, - сказал Георг, отвлекая милиционера от Инги, что за заварушка случилась?

– А хрен его знает. Тарелочки гребаные опять поналетели...
– сказал живой милиционер, и, так и не притронувшись к вожделенным женским формам, махнул рукой: - Ладно, топайте отсюда по-скорому...

Женщина в платке вытащила пальцы из ушей мальчика, которыми она перекрывала слух ребенку, пока говорили взрослые дяди, рассыпалась пред стражами в любезности. "Звините, ребятки, - говорила она, - звините, что потревожили... Но там такое творилось..."

– Так им и надо, паразитам, - сказал первый страж, похохатывая.

– Верно, - согласился второй, - пускай этих блядских буржуев потрясет маленько, а то больно гордые стали...

И, смеясь, они удалились к своим оставленным боевым друзьям и подругам.

С благосклонного разрешения представителей власти, группа беженцев взошла на самый верхний ярус набережной и углубилась на территорию Леберли. Георг, можно сказать, был у себя дома. Куда направятся женщина с мальчиком, его как-то не заботило, но, прощаясь с ними, Георг счел нужным сказать ребенку, державшему свою чудовищную книгу подмышкой.

– Ты читал о приключениях Буратино?

– Нет, - сказал мальчик.

– Я так и думал. Почитай. Гораздо интереснее и полезнее, чем эта твоя буддийская ахинея.

– А вы знаете, что такое "Лепидодендрология"?
– задал вопрос мальчик, без запинки произнеся последнее слово.

Георг смущенно поднял плечи и отрицательно покачал головой.

– Я так и думал, - не без ехидства сделал вывод пацан.
– Это раздел ботаники. Почитайте, наверняка вам пригодится, когда начнутся ваши приключения.

– Какие еще приключения?

– Кармические.

– А-а, ты опять за свое...

Георг понял, что форма сознания этого ребенка уже отлита и затвердела. Перевоспитывать его поздно.

– Звините нас, - говорила тетка, прощаясь, и уже в отдалении слышался ее голос: "Вот отдеру тебя ремнем, будешь знать, как со взрослыми разговаривать..."

– Ну что, идем ко мне?
– сказал Георг преувеличенно бодрым голосом, чтобы затушевать смущение. Он вопросительно взглянул на подругу, и бледность ее лица поразила его.

– А куда?

– На вторую вышку...

– С ума сойти, слишком далеко. Я устала.

– Хорошо, давай присядем на лавочку - отдохнем, дождемся, пока не пойдет транспорт.

– Нет. Переждем у моей подруги. Она тут рядом живет.

Перспектива для Георга была мало прельстительна, но более разумна: в такой час сидеть на набережной - опасно.

Они вошли почти в такой же сквер, что и на правом берегу, только этот был шире и не так ухожен. В одном месте уже бесполезно горел фонарь и бледный его свет был особенно унылый. Проходя через его тусклую ауру, туман обращался в бисер дождя.

По безмолвным аллеям, меж древних стволов кленов и лиственниц, двигались они, как тени. Инга старалась не стучать каблучками по бетонным плиткам. Художник даже в эту минуту примечал краски кленовых листьев на палитре мокрой дорожки.

В одном месте на набережной стоял танк, замаскированный под памятник танку. Инга и Георг с опаской обошли его стороной, продираясь через жасминовую заросль и цепкие ветки акаций.

Наша парочка перебежала улицу, через всю ширину которой протянулся надутый узким парусом транспарант. "Любовь - это орудие совершенствования расы" было написано на нем за подписью Голощекова, хотя это была цитата из П. Успенского. И вот с левой стороны уже потянулась длинная чугунная ограда, за которой виднелся Успенский собор Русской Православной Церкви, чьи купола были неумело укрыты маскировочной сетью. Возле расписных врат стоял молодой поп в черной рясе и в черной же джинсовой курточке. С тревогой он озирал немилостивые небеса. Инга на ходу перекрестилась, чем несколько удивила Георга. "Ты разве православная?
– спросил он, но ответа не получил. Инга шла молча, глядя через ограду, за которой теперь виднелись деревянные и металлические кресты, каменные надгробья и другие памятники, увенчанные увядшими венками. Это было старое русское кладбище.