– Нет, Оноре, поймите!.. Я уеду через сутки, ничего со мной не случится. А вот основной вопрос нужно будет решать вам одному.

– Оставьте это, Жан. Я решу правильно. Слово Максимилиана! Помните, вы мне сказали тогда, в машине, что говорить и делать - разные вещи?

– Ладно, Оноре, забудем. У нас тоже болтунов больше, чем можно вытерпеть. Вот и заводишься... Наверное, уже не выдерживаю жару. Иногда сам себя не узнаю...

– Нет, Жан, ты прав. Я не люблю эту страну. Но что бы ни говорил, я старался помочь этим людям, чем мог. Не во вред, конечно, основному...

– Да, Оноре. К тебе, может быть, все, что тогда говорил, относится меньше, чем к другим...

– И все же мне нужно разобраться самому. Слишком много и долго я был занят своей идеей. Наверное, это действительно одна из важнейших идей века. Но передо мной вдруг встал вопрос: зачем я уложил в гроб десять лучших лет своей жизни? Ради чего и кого? Это надо когда-нибудь выплеснуть из себя, Жан! Прости... Понимаешь, давно уже моя жизнь никому не нужна и не интересна. Как и большинство людей на земле, я существую неким функционером в жестком кругу обязанностей и догм. Должен был получить высшее образование, заложить фундамент карьеры, жениться на девушке из хорошей семьи, с хорошими деньгами... Все должен, должен! И относиться к этому должен был, как к должному, стремиться, любить... Зачем?! Никого не интересовало, что творится в моей душе. Каждый сострадательно и с радостью готов был гнуть ее и ломать...

Шьен вдруг вскочил и бросился к открытому окну. Его большое красивое тело замерло в напряженном внимании.

– Тихо!
– неожиданно сухо произнес Оноре.
– Жан, выключи свет. Очень странно.

Овечкин повиновался и, когда в комнате стало темно, спросил шепотом:

– Что странно?

– Если они вернутся. Это не по-африкански.

Глуховатый стук дизеля и отдаленные тревожные многоголосые шумы ночных джунглей затирали иные звуки. Но Шьен что-то слышал. Оноре метнулся к себе в комнату. Где-то рядом, в той стороне, где притаился спящий дом мсье Альбино, послышались голоса. Они приближались.

– Там наши ребята, - шепотом сказал Овечкин, угадывая, что Оноре снова в гостиной.

– Зажгите свет.
– Оноре стоял у стены рядом с окном с пистолетом в руке.

– Э! Шеф Овэ, у вас все в порядке?
– донесся голос Коммандана.

– Ваня, это мы!
– крикнул Саня.
– Комендант всех разбудил. В желтом свете, падавшем из окна, стоял Коммандан, "корреспондент",

Саня и полицейский без ружья. Ружье, наверное, охранял у двери кто-то

из ребят.

– Нам сказали, что тут стреляли.
– Коммандан был величествен при полном параде. "Корреспондент" в неизменной белой рубахе играл часами-браслетом.

Оноре зло рассмеялся:

– Идите спать, негры!

– Помолчите, медсен. Мы беспокоимся о шефе Овэ. Отвечаем за него.

– Продажная образина, запри как следует своего гостя, да последи за ним, а то с ним может случиться беда.

– Все шутите, Жиро, - оскалился "корреспондент".

– Время шуток кончилось, как тебя там. Они ушли.

– Спокойной ночи!
– крикнул Саня.

– Спокойной ночи.

– Давайте и мы укладываться, - буркнул Оноре хмуро. Овечкин все же посидел под душем и лег, завернувшись в мокрую простыню, как всегда, но так и не смог крепко заснуть и на час, хотя остаток

ночи прошел спокойно.

После завтрака Овечкин и Саня занялись делами строительства. Большой сложности в передаче не было, но, как во всяком деле, имелось множество мелочей, которые нередко и определяют его успешное и спокойное движение, которые необходимо учесть и не упустить новому человеку. Даже если он вроде бы в курсе этих дел. Ненадолго прервал их занятия "корреспондент". Он был необычно учтив. Предложил Овечкину место в своей машине, если он, конечно, собирается в столицу.

– А оставаться вам здесь опасно, - предостерег.

– Мы сами тут разберемся, - недружелюбно бросил Овечкин.

– Было бы предложено...
– беспечно сказал "корреспондент", в очередной раз окидывая взглядом столовую и другие комнаты через распахнутые двери: беспорядок в "гостинице у Альбино" царил обычный, отнюдь не предотъездный. И оба - Овечкин и Саня - подумали, что именно это интересовало здесь "корреспондента".

Они смотрели, как он шел своей небрежной и вместе с тем пружинистой походкой по тропинке к амбулатории.

– Ну и тип...

Оноре стоял на невысоком бетонном крыльце, уперев руки в бока и свесив голову на грудь, а "корреспондент" - перед ним в конце тропы, смотрел снизу вверх и что-то говорил. Лица его не было видно, но по едва уловимым движениям крепкой спины и локтей сведенных на животе рук Овечкин и Саня почувствовали, насколько энергична была его речь. Потом Оноре поднял голову с криво ухмыляющимся ртом, и они отчетливо увидели, как он издевательски подмигнул "корреспонденту", неторопливо повернулся и ушел в дом, закрыв за собою дверь.