– А нашего брата...
– донеслось угрожающе откуда-то издалека.

Это был первый сигнальный крик. Мы понимаем: ответить - значит, завязать спор, перебить речь, а это вредно.

И потому как ни в чем не бывало продолжаем:

– Надо понимать, товарищи, для какой цели существуют эти органы и с кем они борются, кого наказывают... Это же...

– Знаем, кого!
– крикнул сердито голос в передних рядах.

– Нашего брата стреляют, - отозвался другой.

– А офицеров здесь не трогают... Им - работать пожалуйте... На жалованье...

– Позвольте, позвольте слово!
– кричал на ходу красноармеец, ловко работая локтями, быстро подступая к телеге. Перед ним расступились, охотно пропускали вперед.

– Нет слова, - объявил громко Ерискин, - надо сначала кончить доклад оратору...

– А мне нада, - заявил тот еще громче.

– Дать, дать слово...
– загалдели кругом.

– Что такое - одному можно, другому нельзя?

– Всем можно. Вали, говори...

И вскочивший на телегу красноармеец задыхающимся, прерывистым криком рассекал пронзительно воздух:

– Я, может, все и не скажу... я только знаю одно: нашего брата везде стреляют... А кто им дал право, кто они такие, что понаехали с разных концов? Мы без трибунала вашего проживем... Наехала с...сволочь разная... р...р...расстр...реливать...

Толпа дрожала в лихорадке - высвистами, выкриками, улюлюканьем, шумным волненьем обнажала свою резкую нервность... Выступавший больше ничего не сказал; выпалил гневное, разжег страсти, соскочил с телеги пропал в толпу.

Выступали и что-то кричали: Чернов, Тегнеряднов, Караваев. Но их не слушали, громко галдели. Тогда во весь свой могучий рост со дна телеги поднялся Букин.

– А я вот што, - прорычал он, осанисто и быстро затряс по воздуху какими-то предметами.
– Это все вчера нашли: деньги царские да кресты поповские... Да вон какую...
– и он поболтал на цепочке компас, не зная, как его назвать...

Толпа заревела пуще прежнего. Вряд ли кто рассмотрел бумажки и крестики - выли просто на букинский вой. Просто знали: раз Букин выступил - значит, что-нибудь громит. Тут бесенком под Букина вынырнул Вуйчич:

– А это што?.. Ага... га... га...

И он отчаянно затряс над головой две пары офицерских погон, утащенных при разгроме особого отдела...

– С офицерами вместе - вот они какие. Продались за наши данежки. Погоны прячут, сами их наденут...

И кто-то крикнул ему в подмогу:

– Всех офицеров на суд подавай... Сами разберем - кого куда. Аль кончить, аль в Сибирь кого. В Сибирь пошлем, в Семипалатинск, - нам они здесь не нужны... Пускай околевают там... сво... лочь...

Толпа прорвалась:

– Чего глядеть - арестовать...

– Арестовать их всех, из центру... Ага-га-га... Ге-ге...

– Расстрелять тут же... Го-го-го...

– Нечего ждать, вали...

И вдруг встрепенулись, метнулись ближние ряды, резнул пронзительный звон оружия, щелкнули четко, зловеще курки... Глянул я быстро Никитичу в лицо - оно было бледно.

"Так неужели кончено?" - сверкнула мысль...

А тело нервно вдруг напряглось, словно готов я был прыгнуть с телеги - через головы, через стены, за крепость...

– Товарищи!
– крикнул чужим, зычным голосом.
– Ревсовет приказал...

Вдруг сомкнулась кольцом вокруг телеги партийная школа и твердо уперлась, сдерживая бурный натиск толпы. Все исчислялось мгновеньями, все совершалось почти одновременно.

Видим, как взметнулся в телегу Ерискин, и в тот же миг слух пронзили резкие слова:

– Да это что? Ах вы, сукины дети!..

Неожиданный окрик застудил на мгновенье толпу, она будто окаменела в своем страстном порыве. Момент исключительной силы!

– На што выбирали меня?!
– крикнул Ерискин.
– Раз председатель - я никому не позволю... никому не дам... что за разбой... Ишь, раскричались... Если только кто-нибудь их тронет, - указал он в нашу сторону, - тогда выбирайте другого, а я не стану... И черт с вами, из крепости уйду!

Слова произвели большое впечатление. А тут еще Павел Береснев.

– Товарищи, - говорит, - так нельзя: к вам люди пришли говорить по-хорошему, а вы что? Разве так обращаются? Я тоже уйду из крепости, если што...

– Слово, слово мне!
– крикнул Букин.

– Лишаю слова, - твердо объявил ему Ерискин и повторил еще раз во всеуслышание: - Букину слова не даю: лишаю!

Никто не протестовал. Эта была очевидная, бесспорная победа...

– Для продолженья речи слово даю говорившему оратору.