Ухо, вот что еще забавно, напомнило Доктору институт. Там много было похожего! Девчонок больше забавлял мужской препарат; они в него вставляли спички, и он как бы стоял. Ну, смешно. А женский препарат был просто чудовищный; вытащенный из формалина и еще мокрый, с влажными кудрявыми, как положено, волосами, он пришивался к картонке и выдавался студентам. К счастью, эта... это... этот предмет – не знаешь, как его и назвать по-другому, – был уже не телесного, но сине-зеленого, тускло-серого цвета, наподобие, вспоминал Доктор, соленого груздя. Как далеко это было от телесного тепла, любовных настроений, веселых желаний, от молодой счастливой жизни! Хотя груздь, соленый или, к примеру, белый с изжелтью слюнявый аппетитный грибок; ледяная водочная бутылка... Досуг, чревоугодие, радость, приятная беседа и поиски женского общества; так можно и замкнуть круг.

Но! Ладно, если б пизда юной красавицы, погибшей от красивой любви, а то ж какой-то отвратной старой бляди, подохшей под забором. Доктор думал о том, что второй раз пройти через эти жуткие походы в анатомичку он просто не смог бы. Тогда были шутки, а теперь любовь и смерть, забаве нет места, до того это нестерпимо.

Он еще вспомнил про мощные строчки у кого-то из великих, он не мог вспомнить у кого – не Лесков ли то был? Там некий бурсак или дьяк предался греховной страсти. Афера эта была преступная, дьяк понимал, что не прав, что, по их понятиям, это чистый косяк, но поделать с собой ничего не мог. А после дама померла. Вроде на этом все должно было кончиться, но не тут-то было. Дьяк чем дальше, тем больше горевал. И чем дальше, тем глубже он осознавал свою неправоту. Однажды он, чтоб закрыть тему, пошел ночью на кладбище, разрыл ее могилку, открыл гроб... А там была просто уже жуть: тленные останки в этаком полужидком состоянии... Да полно, мог ли Лесков описывать такую мерзость? Это разве все еще сфера ответственности русской классики? «Поднялась бы у нее рука? – засомневался, вспомнив эти подробности, Доктор. – А поди знай». Но кто тогда? Иностранец? Не, не похоже, таки нет, что-то такое есть в этом русское, мертвая вода против живой, мертвецы оживают, встают и предаются греху с красавицами, Кощей там Бессмертный, баба с костяной – вот! – ногой... Царевна сожительствует с волком... Вий, как наполовину беспомощный генсек, который и ширинку не может расстегнуть без помощи дружеской руки... Ну, короче, попович этот – или кто он там был – макнул в этот дьявольский кисель некое лентие (ну, стало быть, это русский текст, неоткуда иностранцам знать такое словечко и переводчикам не по силам бы было его вставить), забрал его домой (!), высушил и после таскал везде с собой. И чуть его потянет налево, он тут же достает просохшее лентие и нюхает. Адский могильный кисель, конечно, уже высох, но шибало в нос очень серьезно. Смысл в это попович вкладывал такой, что-де вот что такое мирские страсти – тлен! То ли дело вечные ценности, которым по определению ничего не сделается.

Да... Любовь, приключения, жизнь – вот от этого всего в лучшем случае остаются одни только тусклые препараты... И то ненадолго. Неужели это правда? И что ж, теперь всегда так будет?

– Я ездил искать ее на войну, – мог бы рассказывать теперь он. Кому? Какой-нибудь подружке. Новой. Которая не давила б его своим маскулинным экспириенсом, не заставляла б злиться на себя, тихого и спокойного, равнодушного к приключениям, скучного, одинокого персонажа.

Он летел обратно тем же военным бортом, на котором везли двухсотого – капитана Сашу; его в Чкаловской собирались перегрузить на борт до Пскова. Доктор понимал – особенно позже, после, когда псковский ОМОН там полег, он это еще отчетливей понял, – что будет теперь всем врать, что это его война, что вот его друга убили у него на глазах, хотя война эта была ему совершенно чужая, и Зина была ему чужая, и что вообще он одинокий вялый зануда... Но он вполне был готов с этим жить. Жить ему вдруг сильно захотелось. У него было страшно праздничное настроение, когда самолетные колеса мягко стукнулись об аэродромный военный бетон. Как бы то ни было – и без капитана, и без Зины, а все равно он будет чувствовать счастье. Может, жизнь еще будет длинная, и он еще наживется ею счастливо. Что б ни было с другими. Доктор стыдился этих мыслей, откуда ему было знать, что так думают все вернувшиеся с войны. Пусть даже они на пару дней туда заглядывали.

Но самое главное – никогда еще Доктор не испытывал такого удовольствия просто оттого, что он живой. Как все просто в этой жизни! И как же человеку мало надо...

После он в газетах вычитывал про нее, про то, что было в Чечне. Уж он-то знал, как журналистам трудно удержаться от придумывания деталей и даже сюжетных линий, а то и вовсе концепций описываемых событий. Какие им для этого требуются нечеловеческие усилия. Через что им приходится перешагивать... Но где ж искать информацию, как не в газетах? Негде. Они это знают и пользуются этим. Твари, конечно, но куда деваться...

Самая увлекательная заметка называлась так: «Подвиг журналистки». Там было с подробностями описано, как Зина проникла в штаб Басаева. Втерлась в доверие. Особо автору удались строчки про то, как Шамиль отстегнул протез и скакал за ней по штабу на одной ноге, а она убегала и смеялась. Потом она спросила – а где остальные? Да, типа, в предбаннике ждут уже. Тогда из кофра, где по идее должна лежать фотоаппаратура, она достала бомбу – пояс шахидки... Откуда ж у нее этот пояс? Украла в Ханкале, у военных прокуроров, с которыми там пьянствовала (с кем только не приходится бухать репортерам). Это был вещдок, он проходил по ингушскому делу. Там только сели батарейки, так она вставила свои аккумуляторы из блица – пальчиковые. И короче, она взорвала там всех. Весь штаб – там же перегородки были фанерные, как в Вороньей слободке. Потом, как известно, тело Басаева было перевезено в Ингушетию, и там был устроен второй взрыв – это чтоб запутать врага и прикрыть свою агентуру...

Была там забавная интимная подробность. Перед тем как взорвать свою адскую машинку, Зина разорвала на себе майку, обнажила грудь. Последнее, что в этой жизни увидел чеченский бандит, был выколотый на девичьей груди портрет Президента. О как. Прочитав это, Доктор оторвал глаза от газеты и направил бессмысленный взгляд на оконное стекло. Он вдруг вспомнил смешной Зинин рассказ про то, как некий генерал, с которым опять-таки была пьянка, обещал организовать ей выезд на эксклюзивную, небывалую фотосъемку при условии, что она сделает на одном месте одну татуировку. Зина смеялась и говорила, что наколка – дело плевое, главное – уделать конкурентов и товарищей, что, впрочем, часто одно и то же. Может, речь шла как раз про эту самую наколку? И съемкой обещал стать фоторепортаж из басаевского штаба? С нее станется; сталось бы...

Но с другой стороны, заметка выглядела все-таки немного высосанной из пальца; ну откуда ж такие подробности? Смешно... А и не смешно. Газета сообщила, что подробности стали известны от офицера ФСБ, который последние три года безотлучно находился при штабе, и сообщал руководству о перемещениях бандитов, и готовил покушение на Басаева. Там же главное не скомкать все, не с бухты-барахты, дело серьезное. За выполнение задания чекисту дали Золотую Звезду (а Зине – медаль «За отвагу», посмертно, само собой). И теперь герой Россiи пошел на губернаторские выборы... Кремль намекнул, что поддержит его.

Вообще писали про это много. Упоминали про деньги, которые были собраны на выкуп Зины; деньги пропали, а на каком точно этапе – вопрос. Саму Зину сравнивали с телевизионщиком Шереметом, которому журналистское начальство когда-то приказало нелегально перейти границу, а что он мог сгнить в белорусских тюрьмах – так это плевать. Так и тут...

Доктор не искал новых подробностей. Он даже был немного рад, что не знает всего. «Что она – другая, не как я, что она не жилец, это я знал, чувствовал; вопрос был в другом – уцелею ли при ней я...» Он с некоторым смущением думал про то, что она умерла только потому, что поняла: быть с ним ей больше не доведется. Какая ж любовь посреди гонококков, гноя, нечистой крови, когда все исключительно ниже пояса? Ей, наверно, казалось, что никакая.