И потом - барчук проюркнул попрыгунчиком к двери старого барина.

Постоял, подышал, покачал головой, обернулся, не приметив Семеныча, прижатого в теневом углу коридора; постоял, еще подышал, да головой - к свет пропускающей скважине: да - как прилипнет, не отрываясь от двери! Не по-барчукски барчук любопытствовал, не каким-нибудь был, - не таковским...

Что такой за подглядыватель? Да и потом - непристойно как будто.

Хоть бы он там присматривал не за каким за чужим, кто бы мог утаиться - присматривал за своим, за единокровным папашенькою; мог бы, кажется, присматривать за здоровьем; ну, а все-таки: чуялось, что тут дело не в сыновних заботах, а так себе: праздности ради. А тогда выходило одно: шелапыга!

Не лакеем каким-нибудь был - генеральским сынком, образованным на французский манер. Тут стал гымкать Семеныч.

Барчук же, - как вздрогнет!

– "Сюртучок", - сказал он в сердцах, - "мне скорей пообчистите..."

Да от папашиной двери - к себе: просто какая-то шелапыга!

– "Слушаюсь", - неодобрительно прожевал губами Семеныч, а сам себе думал:

– "Мать приехала, а он экую рань - "почистите сюртучок"".

– "Нехорошо, неприлично!"

– "Просто хамлеты какие-то... Ах ты, Господи... подсматривать в щелку!"

Все это закопошилося в мозгах старика, когда он, ухватившись за края слезавших штанов, неодобрительно качал головой и двусмысленно бормотал себе под нос:

– "А?.. Это-то?.. Хлопнуло: это точно..."

– "Что хлопнуло?"

– "Ничего-с: не изволите беспокоиться..."

– "?.."

– "Николай Аполлонович..."

– "А?"

– "Уходя хлопнули дверью: себе ушли спозаранку..."

Аполлон Аполлонович Аблеухов на Семеныча посмотрел, собирался что-то спросить, да себе промолчал, но... старчески пережевывал ртом: при воспоминании о незадолго протекшем здесь неудачнейшем объяснении с сыном (это было ведь утро после вечера у Цукатовых) под углами губы обиженно у него поотвисли мешочки из кожи. Неприятное впечатление это, очевидно, Аполлону Аполлоновичу претило достаточно: он гнал его.

И, робея, просительно поглядел на Семеныча:

– "Анну Петровну-то старик все-таки видел... С ней - как-никак разговаривал..."

Эта мысль промелькнула назойливо.

– "Верно, Анна Петровна-то изменилась... Похудела, сдала; и, поди, поседела себе: стало больше морщинок... Порасспросить бы как-нибудь осторожно, обходом..."

– "И - нет, нет!.."

Вдруг лицо шестидесятивосьмилетнего барина неестественно распалось в морщинах, рот оскалился до ушей, а нос ушел в складки.

И стал шестидесятилетний - тысячелетним каким-то; с надсадою, переходящей в крикливость, эта седая развалина принялась насильственно из себя выжимать каламбурик:

– "А... ме-ме-ме... Семеныч... Вы... ме-ме... босы?"

Тот обиженно вздрогнул.

– "Виноват-с, ваше высокопр..."

– "Да я... ме-ме-ме... не о том", - силился Аполлон Аполлонович сложить каламбурик.

Но каламбурика он не сложил и стоял, упираясь глазами в пространство; вот чуть-чуть он присел, и вот выпалил он чудовищность:

– "Э... скажите..."

– "?"

– "У вас - желтые пятки?"

Семеныч обиделся:

– "Желтые, барин, пятки не у меня-с: все у них-с, у длинноносых китайцев-с..."

– "Хи-хи-хи... Так, может быть, розовые?"

– "Человеческие-с..."

– "Нет - желтые, желтые!"

И Аполлон Аполлонович, тысячелетний, дрожащий, приземистый, туфлей топнул настойчиво.

– "Ну, а хотя бы и пятки-с?.. Мозоли, ваше высокопревосходительство они все... Как наденешь башмак, и сверлит тебе, и горит..."

Сам же он думал:

– "Э, какие там пятки?.. И в пятках ли, стало быть, дело?.. Сам-то вишь, старый гриб, за ночь глаз не сомкнувши... И сама-то поблизости тут, в ожидательном положении... И сын-то - хамлетист...

А туды же - о пятках!.. Вишь ты - желтые... У самого пятки желтые... Тоже - "особа"!..."

И еще пуще обиделся.

А Аполлон Аполлонович, как и всегда, в каламбурах, в нелепицах, в шуточках (как, бывало, найдет на него) выказывал просто настырство какое-то: иногда, бодрясь, становился сенатор (как никак - действительный тайный, профессор и носитель бриллиантовых знаков) - непоседою, вертуном, приставалой, дразнилой, походя в те минуты на мух, лезущих тебе в глаза, в ноздри, в ухо - перед грозой, в душный день, когда сизая туча томительно вылезает над липами; мух таких давят десятками - на руках, на усах - перед грозой, в душный день.

– "А у барышни-то - хи-хи-хи... А у барышни..."

– "Что у барышни?"

– "Есть..."

Экая непоседа!

– "Что есть-то?"

– "Розовая пятка..."

– "Не знаю..."

– "А вы посмотрите..."

– "Чудак, право барин..."

– "Это у нее от чулочек, когда ножка вспотеет".

И не окончивши фразы, Аполлон Аполлонович

Аблеухов, - действительный тайный советник, профессор, глава Учреждения, - туфлями протопотал к себе в спаленку; и - щёлк: заперся.