– "Аааа..."

– "Етта мне..."

– "Прости прегрешения наши, о, Господи".

И валила зевота.

Уже и тетюринская проговорила труба (тетюрин-ской фабрики); уже и свистнули пароходики; электричество на мосту: фук - и нет его... Сбросивши с себя одеяло, приподнялся Семеныч: большим пальцем ноги колупнул половик.

Расшушукался.

– "Я ему: ваше, мол, высокопревосходительство, барин - так мол и так... А они, етта, - да..."

– "Никакого внимания..."

– "И барчонок-то ефтат: от полу не видать... И - прости прегрешения наши, о, Господи!
– белогубый щенок и сопляк".

– "Не баре, а просто хамлеты..."

Так сам себе под нос Семеныч; и - опять головой под подушку; часы протекали медлительно; розоватенькие облачка, зрея солнечным блеском, высоко побежали над зреющей блеском Невой... А одеялом нагретый Семеныч все-то он бормотал, все-то он тосковал:

– "Не баре, а... химики..."

И как бацнула там, как там грохнула коридорная дверь: не воры ли?.. Авгиева-купца обокрали, Агниева-купца обокрали.

Приходили резать и молдаванина Хаху.

Сбросивши с себя одеяло, выставил он испариной покрытую голову; наскоро вставив ноги в кальсоны, он с суетливо обиженным видом и с жующею челюстью выпрыгнул из разогретой постели и босыми ногами прошлепал в полное тайны пространство: в чернеющий коридор.

И - что же?

Щелкнула там задвижка у... ватер-клозета: его высокопревосходительство, Аполлон Аполлонович, барин, с зажженною свечкою оттуда изволил прошествовать, - в спальню.

Синее уж серело в коридоре пространство, и светились прочие комнаты; и искрились хрустали: половина восьмого; пес-бульдожка чесался и лапою цапал ошейник, и мордой оскаленной, тигровой, спину свою доставал.

– "Господи, Господи!"

– "Авгиева-купца обокрали!.. Агниева-купца обокрали!.. Хаху провизора резали!.."

Бешено просверкали лучи по хрустальному, звонкому, по голубому по небу.

Сбросивши с себя брючки, Аполлон Аполлонович Аблеухов мешковато запутался в малиновых кистях, облекаясь в стеганый, полупротертый халатик мышиного цвета, выставляя из ярко-малиновых отворотов непробритый свой подбородок (впрочем, вчера еще гладкий), весь истыканный иглистой и густой, совершенно белой щетиной, будто за ночь выпавшим инеем, оттеняющим и темные глазные провалы, и провалы под скулами, которые - от себя мы заметим сильно поувеличились за ночь.

Он сидел, раскрыв рот, с распахнутой волосатою грудью у себя на постели, продолжительно втягивал и прерывисто выдыхал в легкие не проникающий воздух; поминутно щупал свой пульс и глядел на часы.

Видно, он мучился неразрешенной икотой.

И нисколько не думая о серии тревожнейших телеграмм, мчащихся к нему отовсюду, ни о том, что ответственный пост от него ускользает навеки, ни даже!
– об Анне Петровне, - вероятно, он думал о том, о чем думалось перед раскрытой коробочкой черноватых лепешек.

То есть - он думал, что икота, толчки, перебои и стеснительное дыхание (жажда пить воздух); вызывающие, как всегда, колотье и легкое щекотанье ладоней, у него случаются не от сердца, а - от развития газов.

О подвывающей левой руке и стреляющем левом плече все это время он старался не думать.

– "Знаете ли? Да это просто желудок!"

Так однажды старался ему объяснить камергер Сапожков, восьмидесятилетний старик, недавно скончавшийся от сердечной ангины.

– "Газы, знаете ли, распирают желудок: и грудобрюшная преграда сжимается... Оттого и толчки, и икота... Это все развитие газов..."

Как-то раз, недавно, в Сенате Аполлон Аполлонович, разбирая доклад, посинел, захрипел и был выведен; на настойчивое приставание обратиться к врачу он им всем объяснял:

– "Это, знаете, газы... Оттого и толчки".

Абсорбируя газы, черная и сухая лепешка иногда помогала ему, не всегда, впрочем.

– "Да, это - газы", - и тронулся к... к...: было - половина девятого.

Этот звук и услышал Семеныч.

Вскоре после того - грохнула, бацнула коридорная дверь и издали прогудела другая; сняв с озябших колен полосатый свой плед, Аполлон Аполлонович Аб-леухов снова тронулся с места, подошел к двери замкнутой спаленки, раскрыл эту дверь и выставил покрытое потом лицо, чтоб у самой двери наткнуться - на такое же точно покрытое потом лицо:

– "Это вы?"

– "Я-с..."

– "Что вам?"

– "Тут-с хожу..."

– "Аа: да, да... Почему же так рано..."

– "Приглядеть всюду надобно..."

– "Что такое, скажите?.."

– "?.."

– "Звук какой-то..."

– "А что-с?"

– "Хлопнуло..."

– "А, это-то?"

Тут Семеныч рукой ухватился за край широчайшей кальсонины, неодобрительно покачал головой:

– "Ничего-с..."

Дело в том, что за десять минут перед тем с удивленьем Семеныч приметил: из барчукской из двери белобрысая просунулась голова: поглядела направо и поглядела налево, и - спряталась.