— А как же! — с гордостью сказал Кузьма, словно все, что находилось в кабинете, принадлежало ему. — У нас тут много чего есть!

Она ничуть не удивилась, что Кузьма понял ее, видно, все еще считала его за барина. Ну, если не за барина, так за просвещенного человека. Кузьма же едва умел читать и писать, и то выучился этому уже на службе у графа Алексея Ивановича, от дворецкого Николы, когда тот еще служил у его сиятельства.

— Боже! Я никогда не видела такой библиотеки! — восклицала француженка, рассматривая книги. — Мсье! И все это ваше?

— А чье же еще? — бросил Кузьма. — Мое, конечно…

Он вспомнил наставления Николы: у бар положено мужчинам ухаживать за женщинами, а не наоборот, как у всех людей, и поэтому Кузьма сбегал в винный подвальчик, принес бутылку вина, положил в вазу яблок и выставил все на графский письменный стол.

— Прошу, мадемуазель, извольте вина откушать! — пригласил он. — Хорошее вино, старое… Только этот дурень Ерема почти все бутылки перебил.

Не выпуская из рук книгу, гувернантка взяла бокал с вином, отпила глоток и вдруг затрещала, как сорока, на чистом французском. Кузьма быстрого говора не понимал, не успевал схватывать, к тому же в речи ее было много незнакомых слов. Она спохватилась.

— Кто ваш господин? — спросила она по-русски. — Где он служит? Откуда у него такие книги?

Кузьма смутился: это она на улице приняла его за барина, а тут, видно, разглядела…

— Сиятельный граф они, Алексей Иванович, — сказал он. — Обер-прокурор, по фамилии Мусины-Пушкины будут.

— О! — воскликнула француженка, и в глазах ее промелькнуло торжество. — Я нахожусь в доме знаменитого историка!

Кузьма немедленно приревновал ее к графу: конечно, где ему тянуться, хромому, хоть и суворовскому солдату, за обер-прокурором? Ишь, как глазами засияла…

— А ты-то каких господ будешь? — спросил он. — Что же они тебя бросили одну?

Она назвала фамилию, для Кузьмы ничего не говорящую. Кузьма махнул рукой.

— А к нам всякие высокие особы ходят. Карамзин, например, чуть не каждый день бывал.

— Да, мсье, я знаю! Карамзин тоже известный в России человек… Но почему граф не взял с собой эти книги? — Лицо ее было удивленным и растерянным. — Почему он не увез их из Москвы?

— Видно, некуда было взять, — рассудил Кузьма. — И так все телеги нагружены были и в карете добро лежало — не повернуться. Потому меня и оставил здесь — стеречь.

— О, мсье! Вы не понимаете цену… Это очень дорогие книги, — мешая два языка, тараторила француженка. — Они дороже… добра, платья… Это поэзия…

— Я не знаю, почему они не взяли, — уклончиво ответил Кузьма, чтобы не спорить. — Я стеречь приставлен. Я из суворовских солдат буду, окромя войны, ничего не видал…

Сказав это, он сразу вспомнил свою обязанность и метнулся к окну — пусто на Разгуляе…

— Что-то вашего Наполеона не видать, — сказал он, возвращаясь к столу, — плохо мы ему бока в Италии намяли, до России, до Москвы дошел.

— Наполеон в Москве? — напугалась она. — Наполеон пришел?

— Да нет, еще не пришел… Плохо, говорю, бока ему намяли. — Кузьма сел в кресло графа, распахнув халат. — Да с кем мять-то было? Считай, один Суворов и мял.

— Мсье, вы не оставляйте меня! — В ее голосе послышался тот же страх, что был на пустынной московской улице. — Не прогоняйте, мсье! Я вам буду служить!

— Ну уж… служить, — Кузьма подкрутил ус. — Я не барин, чтоб мне служить… Я суворовский солдат. А стрелять ты умеешь? Ну это, — он показал на пистолеты, — пиф-паф?

Гувернантка сжалась, свела плечики, отрицательно помотала головкой.

— Значит, пока Наполеон не пришел, — военную науку постигать будем, — твердо сказал Кузьма. — Берешь пистоль вот так, взводишь курок и стреляешь.

Он выпалил в распахнутое окно, и кабинет наполнился дымом. Француженка испуганно съежилась, зажала уши.

— Ничего-ничего, — подбодрил Кузьма. — Это поначалу страшно, раза три пальнешь, привыкнешь… А что же к своему Наполеону-то идти не желаешь? Твои же соотечественники…

— Нет-нет! — воскликнула она. — У меня… обязательства, господские дети… Я — гувернантка, учительница.

— Ладно, мадемуазель, на-ка пистоль, стреляй!

Она взяла тяжелый пистолет, пугливо отвела его подальше от себя и беспомощно взглянула на Кузьму. Кузьма взял ее руку с зажатым пистолетом, приобнял француженку, прильнул к ее голове, будто целясь, и помог надавить на спуск. Пуля почему-то в окно не попала, а угодила в китайскую вазу на шкафу. Ваза брызнула молочно-белыми осколками и со звоном осыпалась на пол.