Он бежал в развевающемся халате серединой мощеной улицы, прихрамывая и озираясь кругом, в надежде увидеть хоть одну живую душу. Страшно было в Москве от безлюдья, предчувствуя беду, выли собаки, и прожорливое московское воронье кружило над пустынными улицами с резким, гортанным криком. Завернув на Пречистенку, он вдруг увидел трех бородатых мужиков, которые нагружали вещами две телеги. Мужики охапками таскали из барского дома платье, ковры, постели и прочую господскую утварь, валили в телеги, а сами поглядывали на небо, словно ждали грозы. «Ишь, оказывается, не все уехали! — подумал Кузьма. — Вон как торопятся!» Он заспешил к мужикам, размахивая шпагой, но один из них вдруг выхватил откуда-то вилы и заорал:

— Проваливай, барин! Ходи мимо!

— Вы что, мужики? — изумился Кузьма.

— Я ж православный, русский!

— Все одно проваливай!

— Да я не барин! Я — человек графа Алексея Иваныча!

— Не твое берем, проваливай! — Мужик выставил вилы.

Кузьма, прижимаясь к домам, отбежал от грабителей и захромал дальше. «Вот так да! — думал он. — Кому война, кому мать родна… Неужто ни одного доброго человека во всей Москве не осталось?»

В одном из переулков Кузьма увидел толпу вооруженных людей, бегущих ему навстречу. Думая, что это французы, он заскочил в подъезд и выхватил пистоли, однако люди пробежали мимо, направляясь к Кремлю.

— Эй, православные! Вы куда? — спросил Кузьма, размахивая пистолями.

— Айда с нами, барин! — на бегу крикнул мужик, по виду кучер. — Эдакая крепость стоит, и защитников-то нет! Нынче весь честной народ в Кремль бежит! Айда!

Кузьма сделал несколько шагов за толпой, но остановился, вспомнив о наказе своего господина.

Дом Карамзиных оказался запертым и безмолвным. Кузьма побарабанил в дверь рукояткой пистоли, попробовал заглянуть в окна — пусто, уехали и Николу, видимо, с собой взяли. Кузьма посидел на ступенях крыльца, повздыхал и подался к себе, на Разгуляй. Назад он уже не торопился, шел по брусчатке, грустно поглядывая по сторонам.

Ему больше не хотелось оставаться на улице, совершенно пустынной, как ночью. Но в Москве был еще день, светило солнце, теплый сентябрьский ветер качал деревья, и потому безлюдная Москва казалась еще страшнее. Кузьма, стараясь не оглядываться, — а почему-то тянуло оглянуться, — снова побежал прихрамывающей рысцой. В это время до него долетел женский крик, отчаянный и одинокий, словно крик над покойным. Кузьма оглянулся…

Спотыкаясь, его догоняла молодая женщина в черном барском платье и шляпке с вуалью. Она кричала что-то по-французски и одновременно плакала.

— Что вы, барыня, плачете? — спросил Кузьма. — Уехать не успели? Вот беда-то!

— Я не барыня, — коверкая русские слова, сквозь слезы и всхлипы выдавила женщина. — Я гувернантка… Все уехали… Я осталась… Страшно, Москва пустая… Мсье! Не оставляйте меня! — Она вцепилась в руку Кузьмы тоненькими, но сильными пальчиками. — Мсье, я умру от страха!..

— Э, да ты, видать, француженка, — догадался Кузьма. — Вон оно что!.. Так чего тебе бояться-то? Скоро ваши придут, поняла — нет? Наполеон скоро придет.

— Мсье, не бросайте меня! — не слушая Кузьму, молила гувернантка. — Город мертвый, дома мертвые… Я боюсь!

— И что же с тобой делать? — Кузьма, оглядев женщину, расправил усы. — Я ж при графе служу, мне велено дом охранять…

— Мсье! — Она все сильнее стискивала свои пальчики на руке Кузьмы. — Умоляю вас, мсье!..

— Да не мусье я, — буркнул Кузьма. — Ладно, пошли со мной, раз своих французов встречать не хочешь.

Так и не выпуская его руки, гувернантка засеменила с ним рядом, заглядывая в глаза и поправляя шляпку. И то была единственная пара в этот день во всей Москве, прошедшая под ручку по ее улицам.

А в это время «непобедимый» Наполеон все еще стоял со своей свитой на Поклонной горе и ждал ключи от Москвы.

Нести ключи ему было некому. Да и не принято было на Руси носить захватчикам ключи от городов…

За время отсутствия Кузьмы в доме ничего не случилось. Он провел француженку черным ходом и забаррикадировал дверь. Таская мебель, он между делом все подкручивал и покручивал усы: по дороге он как следует разглядел мадам (или мадемуазель — кто ее знает, годами-то к тридцати, видно) — барыня, да и только! Глазки черные, ротик красный, щеки то бледные, то пылают, вот только худа больно, в чем душа держится. Кузьма любил женщин полных, в теле, наподобие господской кухарки, но от той вечно жареным пахнет и дымком отдает. И дух этот ни днем ни ночью не выветривается. А от гувернантки, как от барыни, — духами, аж голова кругом идет.

Между тем француженка отошла, оправилась от страха и начала с интересом прогуливаться по графскому дому, протяжно вздыхая при виде картин на стенах и всяких статуэток, коих в доме было много. Кузьма не запрещал ей ходить, наоборот, зазывал в другие комнаты, увидев ее интерес. Он даже стал помаленьку забывать о французах и о том, зачем его здесь оставили. Когда они добрались до графского кабинета, гувернантка ахнула и устремилась к книжным шкафам.

— О, какое богатство! — воскликнула она по-своему. — Какие удивительные книги!