9

После несытного, но элегантного обеда Игорь, поблагодарив, вышел во двор, сел на крыльцо, на ступеньку. Было над чем задуматься, от чего прийти в замешательство. Пеликан ни слова не сказал о племяннице Лиде, явной гимназисточке, барышне-эмансипе. Это придавало остановке в городе совсем иной вкус: сладко пахло приключением. - Вам так удобно? Поднял голову: она. Стоит, смотрит сверху вниз, улыбается. Нет, конечно, не похожа она на Настю, Настя куда лучше, решил Игорь и встал. - Ваша тетя приказала дышать воздухом. - Тетя любит приказывать, но она очень добра и мягкосердечна. - Я так и подумал, - галантно сказал Игорь. Лида спустилась с крыльца, медленно пошла по дорожке. Игорь последовал за ней, примечая около ворот скамеечку. Над ней нависали длинные стебли золотых шаров, холодных осенних цветов - без запаха, без души. Лида аккуратно - платье бы не помять - присела на скамейку, на самый край, разрешающа кивнула Игорю. Тот, внутренне усмехаясь - церемоний-то сколько!
– сел рядом. - Вы правда от дяди Гриши? - Конечно. Он вам привет передавал, - соврал Игорь, чтобы поддержать беседу. - Спасибо, - серьезно сказала Лида.
– Как он себя чувствует? - Здоров. - Он такой смешной! Ничего себе определение для Пеликана... - Вы находите? - Он все время шутит. Как-то ко мне девочки пришли из класса, так он нас весь вечер развлекал. Я вам скажу по секрету: в него две девочки даже влюбились. Интересно: она и впрямь такая инфантильная или притворяется? Ее ровесницы у Игоря в классе - та же Наталья, например, - куда взрослее... Да, кстати, а сколько ей лет? Так прямо не спросишь, неудобно, еще чего доброго обидится... - Вы в гимназии учитесь? - До сих пор училась. В женской гимназии на Лялином спуске. А теперь не знаю. Мы туда ходили, а она закрыта. И неизвестно: откроют или нет. Все-таки война... - Все-таки? - У нас в городе тихо. Стреляют редко, только в последние дни стали чаще. Но это там, в центре... В центре - значит, не у нас. Значит, мимо, никакой войны на нашей улице нет. Хорошо рассуждает. - А в каком вы классе? - В восьмой перешла. Быть того не может! Что ж, ей четырнадцать всего?.. Вспомнил: у них классы не соответствуют современным. В гимназии, кажется, учились восемь лет, а до того - приготовительное училище. Сложная система... Представил, как они сидят - со стороны. Чинно, прилично. Еще бы горсть семечек... - А не пройтись ли нам в центр? Хорошо, что не сказал "прошвырнуться"... - Я не знаю, надо спросить у тети Сони. Подождите, я сейчас. Побежала к дому. Все-таки длинное платье сдерживает, дисциплинирует. Наташка в своих джинсах сейчас отмахала бы до крыльца в четыре прыжка и не прикидывала бы: женственно это или нет... А может, зря он о Лиде так думает: инфантильная, чуть ли не дурочка? Зря, зря. Иное воспитание, против него не попрешь. У них в гимназии классные дамы зверствуют. На переменках девицы, небось, парами ходят, учат их, что девушка должна быть скромной, застенчивой, политикой не интересоваться, - это дело мужское, грубое, грязное.... Лида еще ничего, молодец. Разговаривает - не жеманится. Ее педагогессы, увидев идиллическую картину "Он и она на скамейке", за головы схватились бы: как так, сама к мужчине подошла, сама заговорила?! Ах, какой позор, какой моветон!.. Лида бежит. Сияет. - Тетя Соня сказала - можно. Только недолго. - Мы недолго. Пошли, как братик с сестричкой. Иванушка с Аленушкой. Только за руки не держались. С Губернаторской свернули на Польскую - Игорь прочитал табличку на угловом доме. Такая же тоскливая, как Губернаторская. Игорь довольно живо представлял себе старую Москву: отец собирал московские карты, планы, путеводители, открытки, любил подолгу - по определению мамы - "мусолить" их и Игоря к тому привлекал. Но маленький провинциальный городок начала века Игорь видел впервые. Зрелище, надо сказать, не вдохновляющее. Улица грязная, ветер кружит по мостовой какие-то бумажки, папиросную коробку, обрывки газет, первые облетевшие листья. Ну это понятно: дворников мало осталось - "все-таки война", если использовать Лидино выражение, а до того еще были и первая мировая и революция: столько потрясений для простых работников метлы. Булыжная мостовая неширокая, впору только двум экипажам разъехаться, но прочная, если впоследствии асфальтом не зальют, сто лет простоит, ни один булыжник из выскочит. Дома на Польской улице маленькие: больше двух этажей ни в одном нет. Архитектура без излишеств: стена дома, стена забора, стена дома, стена забора, в заборах - калитки, над калитками- деревянные венцы. Где с резьбой, где без оной. С Польской вышли на улицу с пышным, именем - "Трехсотлетия дома Романовых". - Наша центральная, - сказала Лида. Оно и видно. Магазинов полно. Игорь вертел головой, стараясь ничего не пропустить. Лида удивленно спросила: - Вам нравится? Есть чему удивиться: москвич, а в восторге от провинциальной торговлишки. Кое-как выкрутился: - Мы с Павлом Николаевичем так давно в города не заходили, что мне все внове кажется. Игорь жадно читал вывески. Про себя, конечно. "Скобяные товары бр. Кустовых". "Булочная О. П. Тарутина". "Головные уборы. Парижские модели. Только у нас". "Книжная торговля отца и сына Вапецких". Вот куда бы зайти, порыться в книгах. Сколько там сокровищ для библиофила... Нельзя. Даже если бы деньги были - а их, увы, ни копья!
– и то ничего не купишь: не перенести из времени во время... "Кинотеатр "Одеон". Сегодня и ежедневно: жгучая драма из жизни полусвета. С участием Веры Холодной и Ивана Мозжухина". - Вы смотрели? - Что?.. А-а, кино... Нет, не пришлось. - А я два раза смотрела. Так захватывающе... Позвольте усомниться. Показать бы девушке Лиде самый примитивный широкоформатный фильм - какой бы эффект был? - Воображаю, что сказала бы Анна Карловна, если бы увидела нас сейчас... Лида засмеялась, видимо, представив себе неведомую Анну Карловну. - Кто такая Анна Карловна? - Наша классная дама.
– Помолчала, явно борясь с собой, добавила: Индюшка надутая...
– И быстренько взглянула на Игоря: как он реагирует? Не шокирован ли? Игорь был, скорее, обрадован, а никак не шокирован. Живая нормальная девушка. Симпатичная, веселая. Ну до чего ж ее воспитанием добили - слово в простоте боится сказать. - Да еще и дура, наверно.
– Игорь злорадно довернул гайку. Засмеялась. - Ой, верно! Дура дурой. Так-то лучше. Совсем ожила смольная воспитанница. Вернее, с этого... как его... с Лялиного спуска. Звучит попроще, нежели Смольный, но ведь и городок не Питер. Игорь смотрел по сторонам и ловил себя на странной мысли. То, что он видел в городе - дома, вывески, люди на улице, извозчики, - все казалось знакомым, ничем не отличалось от того, что представлял он, читая книги, где действие происходило в таких же городишках. Не отличалось увиденное и от скрупулезно выверенных декораций многочисленных фильмов, просмотренных Игорем. Чужая память, подсказавшая ему место действия, плотно смыкалась с собственной, хотя и тоже благоприобретенной - из тех же книг и фильмов, а значит, все-таки чужой. Ясно одно: ничего нового, незнакомого, впервые узнанного Игорь не углядел. Еще один парадокс путешествия в прошлое. Парадокс Бородина, ибо технически его путешествие не имело ничего общего с классическими, описанными в любимых Валеркой Пащенко романах. А каким оно было - о том знал только Игорь. В городе ощущался явный перебор офицерья. Чистенькие, подтянутые, штабные, не нюхавшие, видно, пороховой гари, кое-кто с золотыми шнурами аксельбантов, столь легко перебиваемых пистолетной пулей - рассказ профессора тому порукой. И другие - погрязнее, не такие нафабренные, наглаженные. Скорее всего - боевые, пришедшие в город с передовой. Не исключено - серебряные орлы. Одни куда-то спешили, иные просто фланировали, ухаживали за дамами, входили в лавки и магазины, пошатываясь, вываливались из кафушек. и из ресторации Ивана Дудко, носящей громкое имя "Валенсия". Почему "Валенсия", а не, к примеру, "Андалузия", Игорь не знал. Похоже, что и Иван Дудко смутно представлял себе местоположение настоящей Валенсии, выбрал наззание только по звучности да явной "иностранности". Улица "Трехсотлетия дома Романовых" упиралась в замечательно просторную площадь с фонтаном посередине. Позади него, в глубине, красовалось трехэтажное здание с колоннами. На круглой купольной крыше вился трехцветный романовский флаг. Офицеров - пруд пруди. Пешие, верховые. И - о чудо!
– перед колоннадой стоял прекрасный открытый автомобиль, вершина технической мысли, сверкающий черной краской и зеркальной хромировкой, по виду - "бенц" года четырнадцатого. Игорь неплохо разбивался в старых машинах и даже некогда собирал их модельки, выполненные в точном масштабе, с подробностями, аккуратно. - Что в этом здании?
– спросил он Лиду. - Не знаю, - пожала она плечами.
– Какое-то военное ведомство.
– И добавила радостно: - А вон там моя гимназия. Видите, улица за домом Махотина? Это Лялин спуск. Игоря мало интересовала Лидина гимназия. И куда больше - "военное ведомство", судя по всему - штаб и резиденция командования той части, что расположилась в городе. А может, и контрразведка - не спросишь же... - А что в этом здании до революции было? - Я же сказала: Махотин жил. Помещик. Очень богатый. У него одних деревень в губернии штук двадцать, наверно. - Где он сейчас? - Уехал. Во Францию, кажется. Сразу после революции и уехал. У него дочка в нашей гимназии училась, только на три класса старше. - В доме другие хозяева...
– задумчиво сказал Игорь.
– Свято место пусто не остается. - Ой, там так красиво!
– всплеснула руками Лида.
– Кругом зеркала, разноцветный паркет, а уж мебель... - Как вы туда попали? - Махотин бал давал, когда дочка гимназию закончила. И пригласили нескольких лучших учениц... - Из милости?
– грубо спросил Игорь, но Лида не обиделась. - Приглашали не из милости. Скорее - жест. Но чувствовали мы себя неловко. Чужие все-таки... - То-то и оно, что чужие... Надо было возвращаться домой, на Губернаторскую. Мало ли когда придет посланец от Пеликана? Дома посидеть надежнее. - Тетя еще не волнуется?
– дипломатично спросил он у Лиды: а вдруг она не нагулялась, вдруг ей еще хочется побродить по улицам родного города в обществе интересного молодого человека? Но Лида опровергла его опасения. - В самом деле, пора. Мы же обещали недолго...
– И опять оживилась: Здесь близко. Как раз мимо гимназии и там налево. Десять минут - и мы дома...

10

Пока шли, выспрашивала: - А вы стихи любите? - Люблю.
– Это было правдой. - А чьи вы стихи больше всего любите? - Блока. Удивилась: - Кто это? Вот тебе и раз! Блока не знает... Хотя, помнится, не так уж он и был популярен, так сказать, в массах. На выборах короля поэтов начисто проиграл Северянину. - А вы, конечно, Северянина предпочитаете? - Ой, конечно! Он гений! - Он и сам того не скрывал. Помните: "Я гений Игорь Северянин, своей победой упоен". Стала серьезной. - Наверно, это нескромно, я знаю... Уже хорошо: сама думает, без помощи любимого поэта. Не такого уж и плохого, кстати. Небесталанного. - А Блока найдите, прочтите. Вот кто гений. Особенно "Двенадцать"... Мучительно соображал: восемнадцатый год, написана поэма или еще нет? Кажется, написана... - У нас городская библиотека закрыта, - пожаловалась Лида. Настроение у нее менялось в прямой зависимости от темы разговора. Только что, когда о Северянине толковали, лучилась от радости. Сейчас погрустнела: беда, книги брать негде. И снова - глаза настежь, улыбается с надеждой: - Может быть, вы наизусть помните? А что? Можно и наизусть. Наглядный урок политграмоты. - Слушайте... Читал Игорь неплохо, а "Двенадцать" - особенно. Поэма эта вообще для чтения благодатна: меняющийся ритм, разговорные куски, разные человеческие характеры, тон - от камерного до патетического. Читал во весь голос, не смущаясь под взглядами прохожих, честно говоря - недоуменными: идет по улице сумасшедший, орет в рифму, руками размахивает. Да и орет что-то крамольное на слух... Лучше мимо, мимо, не дай бог привяжется, а то и слушать заставит. Но Игорь не замечал их, не разглядывал. Плевать ему на них было. С высокой колокольни. Он читал и слушал музыку стихов, звучавших сейчас в их собственном времени. И быть может, а эти минуты в Петрограде или Москве сам Александр Блок читал их - недавно написанные, еще горячие, живые. И Лида слушала как завороженная. А когда он выкрикнул последние строки - о Христе в белом венце из роз, - всхлипнула, даже не сдерживаясь. Уж на что Игорь ожидал супер-эффекта, то тут растерялся: - Вы что? - Жалко...
– Вытерла ладошкой покрасневшие глаза. - Что жалко? - Я не знаю. Но ощущение от стихов очень грустное. Даже жить страшно. - Да бросьте! Жизнь прекрасна!.. А стихи понравились? Улыбнулась. - Очень!
– Повторила для усиления: - Очень-очень. Я обязательно найду книжку Блока... А прочитайте еще что-нибудь. Игорь усмехнулся: "Еще что-нибудь? Пожалуйста". Начал: - Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся, какое б новое сраженье ни покачнуло б шар земной, я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной... - Кто это написал?
– спросила Лида. Сказать бы правду; не родился еще сей поэт... - Так, один... И неожиданный эффект: - Я так и подумала: это вы сами! Ой, как здорово! Вы такой талантливый! Вот так влип. Сам дурак, не надо было читать завтрашних стихов. Даже не завтрашних - из черт те какого далека. Хорошо, что уже пришли к дому. Тема сама собой закрылась. А дома их ждала неприятность. Растерянная тетя Соня, Софья Демидовна, отперла им калитку и с ходу объявила: - К нам из контрразведки приходили. Игорь почувствовал, как опять стало холодно в животе - от неосознанного страха. Что-то часто в последнее время приходит к нему это стыдное чувство. Ну, а сейчас почему? Чего бояться? - Зачем приходили? - Про Гришу спрашивали. Где он, давно ли здесь был... - А вы? - Что я? Откуда я что про Григория знаю? Он сам по себе, мы сами по себе. Седьмая вода на киселе, - повторила она слова Пеликана. Старик Леднев по-прежнему сидел на диване-саркофаге. Книжка выпала из рук, валялась на полу, а он, привалившись виском к диванной тумбе, которая одновременно являлась шкафом, мирно похрапывал. Даже скорее похрюкивал. Знакомая картина. - Он знает?
– спросил про Леднева Игорь. - О контрразведке?
– Софья Демидовна старательно выговаривала малопривычное, но красиво звучащее слово.
– Вряд ли. Он так и проспал все на свете. Они спросили, кто это такой, а я сказала, что давний знакомый, домой возвращается, в Москву. И что профессор, сказала. - Поверили? - Они его мешочек - он под вешалкой стоял, хорошо, что не убрала, а ведь хотела - вытряхнули, а там документы. Все честь по чести: Леднев Павел Николаевич, профессор истории. Диплом его профессорский, еще бумага какая-то от Академии наук... Старик Леднев перестал похрюкивать-похрапывать, открыл по привычке один глаз и сказал абсолютно не сонным голосом: - Не от Академии наук, а от исторического общества. Хотя для этих хамов все одно... Софья Демидовна руками всплеснула, ойкнула. Даже Игорь с интересом на профессора поглядел: ну и хитер старикан. Одна Лида ничего не понимала, но внимательно слушала. - Вы что же, не спали?
– обиженно спросила Софья Демидовна. - Спал не спал, вопрос другой, - сказал Леднев и сел ровно, руки на коленях сложил.
– Я, может, чутко сплю. Как говорится: сплю-сплю, а кур бачу. Я ждал развития событий, чтобы вступить в дело, если понадобится. Но не понадобилось. И я не стал просыпаться.
– Говорил все это он тоном короля, которого незаслуженно упрекнули в перерасходе государственных денег: и вроде вина очевидна, но с другой стороны - король, какие могут быть претензии... Софья Демидовна молча повернулась и вышла из комнаты. Лида побежала за ней. Старик Леднев обеспокоенно посмотрел вслед. - Неужели обиделась? - Обиделась, - мстительно сказал Игорь.
– И правильно. А если б они ее пытать вздумали? Это было не что иное, как полемический прием, вздор собачий, но старик Леднев принял его всерьез. - Они так вежливо спрашивали... И потом она и вправду ничего о Григории Львовиче не знает, так и объяснила. Он у нее давно был, год назад, если не больше. А я его вчера видел. Не мог же я о том говорить... - Почему не могли?
– Игорь озлился на старика и добивал его беспощадно. Сказали бы: вчера расстались. Предложили бы подождать: вот-вот сам явится. Старик Леднев резко поднялся, толстовку одернул, губы поджал - аж борода вздернулась. - Профессор Леднев, милостивый государь, никогда предателем не был, напрасно так считаете.
– Он даже на "вы" перешел в обиде кровной.
– Вы меня оскорбили, а я, мне кажется, этого не заслужил. Игорь остыл так же быстро, как и вспылил. В самом деле, зачем он на старика набросился? - Извините, Павел Николаевич. Старик Леднев заулыбался, рукой махнул. - Пустое, Игорек... Как ты думаешь, если я попрошу прощения у Софьи Демидовны, она меня соизволит простить? - Думаю, соизволит, - сказал Игорь. - Так я попробую...
– Покашлял, осторожно стукнул костяшками пальцев в дверь хозяйкиной комнаты. Ответа не получил, заговорщицки глянул на Игоря, приоткрыл дверь и бочком-бочком проник туда. Ладно, они сами разберутся. Плохо другое: Пеликана ищут. И ждут именно здесь, у родственников. Хотя, может статься, и еще где-нибудь ждут. Интересно, не оставили ли они шпика на улице?.. Выскочил из дома, подбежал к воротам. Крепко строили: ни щелочки в заборе, доска к доске прилажена без зазоров. Ага, вот есть дырочка. От выпавшего сучка, наверно... Прижался к ней глазом. Ни черта не видать! Тот самый поваленный столб с фонарем в поле зрения. И все... Ладно, чего бояться-то?.. Открыл калитку, с независимым видом вышел на улицу, посмотрел по сторонам. Вот старушка с клюкой шествует. Вон пацаненок какой-то вдалеке пыль поднимает, бежит куда-то. Куда это он разбежался?.. "Ноги босы, грязно тело и едва прикрыта грудь". Пацаненок добежал до Игоря и резко затормозил. Некрасов был прав, но лишь отчасти. Ноги босы, грудь нараспашку, рубаха без единой пуговицы, навыпуск, на штаны. Но - чистая. И сам он - беленький, длинноволосый, умытый. Встал перед Игорем и уставился на него. - Проходи, проходи, чебурашка, - сказал ему Игорь.
– Не в музее, смотреть нечего. Мальчишка на "Чебурашку" не отреагировал, хлюпнул носом, спросил неожиданным баском: - Это четырнадцатый номер? - Четырнадцатый, четырнадцатый, Кого тебе надобно, старче? - Если ты Игорь, то тебя. Это уже становилось интересным. - Ну, я Игорь... - Ведено передать: завтра к десяти утра приходи на Кадашевскую, в дом Игнатьева. Спросишь столяра дядю Матвея, - произнес все хрипловатой скороговоркой, штаны подтянул и с ходу включил четвертую передачу, вихрем понесся по улице - только пыль столбом. - Эй! Стой!
– заорал Игорь.
– А кто...
– Махнул рукой: бесполезно догонять.

11

Сидя на школьных уроках, гуляя с Валеркой Пащенко, читая или глядя телевизор, Игорь часто думал: а что сейчас делает старик Леднев? Или Пеликан. И вообще, что там сейчас, когда нет Игоря? И понимал непреложно: ничего! Нет там ничего, и самого "там" не существует. "Там" возникает только с появлением Игоря, ибо он - его персонаж, но он же - его создатель. Сам бог, сам Адам. Такой вот веселенький парадокс... А посему некуда торопиться, все в прошлом останется на своих местах, без изменений - до прихода Игоря. Пока же нужно поспешить в школу. Пять уроков, четыре перемены, из коих одна - большая, двадцатиминутная. На нее и рассчитывал Игорь. Надо было уединиться с Валеркой, засесть где-нибудь в укромном углу школьного двора - есть такой угол за теплицей, у забора, - и поговорить о вчерашней встрече с вежливыми парнями. Об их предупреждении. О пружинном ножичке. Гамлетовский вопрос: звонить или не звонить? Нет, не может быть здесь дилеммы: звонить, спешить к телефону, слышать Настин голос, договориться о встрече... А где? Ну, скажем, у памятника Пушкину... Но ведь ты боишься ее дома, ее двора, а, Игорек? Ты боишься ее провожать до подъезда, боишься остаться один на коротком вечернем пути до арки-туннеля, ведущей на многолюдный. Кутузовский проспект... И сам себе признался: да, боюсь. Боюсь, черт возьми, хотя и стыдно... до боли стыдно! До боли?.. Чего же бояться? Как раз боли? Ну, отлупят тебя пятеро, большое дело! Помнишь, кажется, у Зощенко, рассказ о студенте и матросе, влюбленных в одну девушку. Матрос регулярно колошматил студента, а тот, харкая кровью, вновь приходил на свидание. Более того: бросался на гиганта-матроса с кулаками, пока тот не сдался под сумасшедшим напором бесстрашного дохляка. Беллетристика... А что не беллетристика? Парни эти, короли двора? Типичная штампованная беллетристика. Герои нравоучительных очерков из серии "Человек среди людей". О заблудших подростках. Но тем не менее они существуют. И боишься ты, Игорек, не боли, не крови, не ножичка какой-нибудь золингеновской стали, а чего-то другого, чему и названия не придумать. Знаешь - чего? Себя ты боишься! Своей беспомощности, нерешительности, полного отсутствия того, что с избытком имелось у зощенковского студента. Ты, не слабый физически человек, - да и подручных средств вокруг много, палки, доски, кирпичи!
– боишься применить свою силу, пойти на конфликт. Живешь по принципу; нас не трогай, и мы не тронем... Но с Пащенко посоветоваться стоит. Он подобными комплексами, известно, не обладает. Предупредил его: - Надо поговорить, старичок. - В чем дело - вопрос!
– Готовность у Валерки - ноль, как принято писать о всяких экспериментах.
– Надолго? А то у меня в три пятнадцать тренировка. - Да нет, ненадолго. На большой перемене сходим за теплицу... Сели за теплицей на сложенные школьным завхозом доски - двадцать минут свободы впереди. - Что стряслось, Игоряха? Ничего не стал таить, все выложил. И про Настю, и про парней, и про свои непонятные страхи. Взглянул на часы, оказалось, что на все про все десяти минут хватило. А думал - леденящая душу история, за час не поведаешь... И Пащенко к ней соответственно отнесся. - Не вижу особых проблем, старичок. Обыкновенные пижоны, маменькины сынки. Папаня в загранку съездил, привез любимому отроку ножик, а тот теперь себя кумом королю чувствует...
– Повторил еще раз: - Не вижу проблем. Хочешь, я с тобой вечером пойду? Я свободен. На двоих они не полезут. Цельный человек - Пащенко. Ни в чем проблем не видит. А коли видит, то и решает их, не мудрствуя лукаво. И правильно делает! Легко ему живется... А Игорь каждый раз в сомнениях путается, никак их не размотает. И все они неразрешимые, все они мирового значения!.. Но тут приходит друг Валера и заявляет: плюнь, все мура, живи прямо, ничем не мучаясь. И ведь прав, наверно... А Пащенко развивал тему дальше: - Во-первых, надо об этих гавриках Насте сказать. Она их наверняка знает, пусть имеет в виду, раз уж развела себе таких кавалеров. И цена тебе у нее побольше будет: не убоялся трудностей ради дамы... Ты говоришь, она на Кутузовке обитает? И Алик там же...
– Это его коллега по прыжкам, друг-соперник. Все норовит познакомить, да как-то не получается.
– У него приятелей - весь проспект. - Зачем мне его приятели? - На всякий случай. Соберем компаху и пуганем этих гадов - до окружной дороги поползут! Это был выход. Пугануть. Сила на силу. Закон Ньютона: на всякое действие существует противодействие, да простит учитель физики столь вольное толкование физической классики. Показать "этим гадам", как выразился Валера, ньютоновскую правоту. А самому в сторонке постоять? Двое дерутся - третий не мешай, старое дворовое правило? Этаким полководцем на горушке... - Спасибо, Валерка, научил уму-разуму. Как вариант - застолбим. На будущее. А пока поглядим за развитием событий. - Сам пойдешь? - Угадал. - А отлупят?.. - Ну уж, обязательно отлупят... - А что? Запросто. Может, все-таки я с тобой? - Спасибо, Валер, перебьюсь сегодня. - Ну, перебейся...
– Засмеялся: иносказательное буквально прозвучало. Позвони вечерком. ...Как в воду с обрыва: схватил трубку, набрал Настин номер. И все дурацкие опасения показались мелкими и придуманными, когда услыхал чуть капризное: - Наконец-то! Я уж и ждать устала... - Настенька, я хочу тебя видеть!
– Сам не заметил, что на "ты" ее назвал.
– В "Россию" сходим, в кафе посидим... - Я буду у Пушкина через час. Задуманная программа начата по плану. Чем-то закончится?.. Пока смотрели фильм, а потом сидели в "Московском", Игорь все время пытался сравнивать Настю с Лидой. Не потому, что Лида ему понравилась - ничего подобного, такого даже в мыслях не объявилось, - просто он проверял то секундное впечатление, которое возникло у него, когда Лида впервые вошла в комнату. Тогда он подумал, что она удивительно похожа на Настю. Потом разуверился в этом. Сейчас, сидя за столиком кафе, в упор уставился на Настю, как голопузый вестник Пеликана - на него самого, на Игоря. Настя даже спросила, на миг оторвавшись от мороженого: - Что ты во мне углядел? Чуть было не ляпнул машинально: ничего не углядел. Но сообразил вовремя, что буквальный смысл прозвучит обидно. Ругнул себя за невнимательность, сказал грубовато: - Будто сама не знаешь... - Честно - не знаю. Язык стал тяжелым, неповоротливым. От мороженого, что ли? Своего рода анестезия... - Красивая ты очень... - Вот и соврал!
– почему-то обрадовалась Насстя.
– Я себя знаю и не обольщаюсь на свой счет. А может, она хотела, чтобы ее разубеждали? - Нет, красивая, очень красивая!
– упрямо настаивал Игорь.
– Не верь зеркалу. Двусмысленное вышло предложение. Значит, лучше зеркалу не верить, но можно и поверить: что-то такое оно отражает. Настя, к счастью, двусмысленности не заметила или не захотела заметить. - Конечно, тебе верить приятнее... И все же есть у нее что-то общее с Лидой. Даже не "что-то" - многое. Глаза, их выражение, особенно когда она улыбается, и сама улыбка, и ямочки на щеках. И волосы - обе блондинки... Но разве оно удивительно -это сходство? Ведь он увидел Лиду такой, какой хотел. А хотел увидеть похожей на Настю, об иной девушке не помышлял. И то, что Лида потом оказалась другой, так это естественно. Настя - здесь, Лида-там. Лида - человек из чужой памяти, хотя и пропущенной через миооощущение Игоря. через его фантазию. Да и вообще: разве было бы что-нибудь там в пресловутой чужой памяти, если бы на Игорева фантазия?.. Странное дело, ему впервые за все время путешествий в прошлое хотелось рассказать о нем. Ну, просто распирало. Одно останавливало: не поверит Настя. Да и кто поверит в фантасмагорию, в чудо, в антинаучную фантастику? И то ли не мог он больше держать в себе все это, то ли Настя слишком располагала к откровенности, тем более - к давно желаемой, но решил попробовать, почву прощупать. Не впрямую, конечно, не в лоб, не всю правду чохом. Потихонечку, полегонечку. Иносказательно. Просто - о прошлом. Издалека. - Ты куда после школы? - На филфак, наверно. А ты? - Соседями будем. На исторический. - Давно решил? - Пожалуй, давно. С детства книги по русской истории любил. Раньше Смутным временем интересовался, помнишь, было такое после смерти Ивана Грозного, а теперь в недальнее прошлое путешествую. Слово сказано! - Куда именно? - В гражданскую, в восемнадцатый год. - Почему именно в восемнадцатый? - Понимаешь, какая штука. Дед у меня, он в девятьсот первом родился, в конце лета восемнадцатого года шел пешком из Ростова-на-Дону в Москву... - Зачем? - Застрял он в Ростове. Его родители отправили парня к родственникам сестра прабабки там, кажется, жила, семья ее, - а тут революция, война началась. Ну, он и сбежал от родственников... - Как сбежал? - Как сбегают? Ногами. Ночью, когда все спали, налегке. И пошел по Русиматушке. Тыща километров как отдай. Ужаснулась: - Война ведь! - Верно. Рискованно было идти. Могли и шлепнуть. Но повезло. Дошел целым и невредимым. - Ой, как интересно! Красные, белые... А он-то сам как настроен был? Игорь усмехнулся: что сказать про деда? Видимо, правду. - Никак, наверно. Мальчишка, плохо ориентировался в политике. Но когда дошел, стал красным, это наверняка. Про деда - все правильно, иным он и не мог быть: дитя своего времени, только своего, а в то время семнадцатилетний парень из среднебуржуазной семьи нечасто имел какие-то устоявшиеся политические взгляды. Но дед дедом, а речь-то о нем, об Игоре... Ладно, начал не о себе, так и продолжу не о себе. Пока. Дальше видно будет. - Он тебе сам рассказывал? - Он умер задолго до моего рождения. - Откуда же ты все знаешь? - Бабушка, отец... Они про деда многое знали.
– Игорь старался отвечать не впрямую, уклончиво, переводил акцент; - Дед у меня - герой-удалец. В финскую воевал, Великую Отечественную до конца прошел, полковником конец войны встретил. А потом демобилизовался, до смерти в газете работал. - Журналист? Тоже Бородин фамилия? - Нет, он не писал, не вспоминай. Он выпускающим работал, в типографии. А писать мечтал. Даже пробовал чего-то. Царапал в тетрадке перышком. И заметь, именно о гражданской войне, наверно, и меня заразил. - Ты же его не знал, не застал. - Он меня генетически заразил... Посмеялись. Настя попросила: - Ты бы мне рассказал обо всем этом подробно, а? - О чем именно? - О путешествии деда. Ты о нем подробно знаешь? Усмехнулся: куда уж подробнее... - Хорошо, будет время - расскажу. - Завтра? Идет?.. Ты этого хотел, Игорек? Поведать Насте о хождении по времени, в подробностях поведать, ничего не упустить, не забыть. Ни старика Леднева, ни Пеликана, ни Лиду, ни ее тетку, ни даже босого мальчишку-вестника. Только не о себе придется говорить. О деде. А какая разница: тоже мальчик из хорошей семьи, тоже Бородин, тоже семнадцатилетний. Пускай о деде. Лишь бы выговориться...

12

Ясное дело, договорились завтра созвониться. Поутру, не откладывая в долгий ящик. На часах - десять тридцать пять. Двор темен и тих. Интересно: ждут ли его вежливые ребята?.. Интересно - не то слово. Шел, не глядя по сторонам, еле-еле сдерживая желание побежать. Вон они, ящики... - Эй, Игорь, подойди сюда, дружок! Ждут! Ну уж черта с два он к ним подойдет!.. Убыстрил шаги, почти побежал, молча, никак на окрик не реагируя. Стоп! - Ты куда это разбежался? Не слышал - зовут? Двое в куртках перед ним. И как назло - никого во дворе. Вымер он, что ли? Может, закричать?.. - Давай-давай двигай. Мы два раза не повторяем. Эти куда грубее, чем их вожак. Вежливости не обучены. Взяли под локотки и повели к ящикам. - Руки прочь!
– Красивая фраза, но глупая. Игорь дернулся, сбросил руки "конвоиров", но ведь пошел к ящикам, сам пошел, как... корова на убой. Придумал сравнение и про себя усмехнулся; пошляк ты, братец! Идешь по морде получать, а все же пыжишься, как бы "покрасивше" о себе выразиться... Двое отконвоировали, трое поджидают. Итого - пятеро. Знакомые все лица. Вот и вожачок их. Сидит на ящике, развалился, на другой ящик оперся... Интересно, что они делают, когда из магазина пустую тару вывозят? - Что жэ ты, Игорь? Ай-яй-яй... Тон соболезнующий, того и гляди расплачется юноша, модный свитер слезами омочит. - А что я? - Я тебя предупреждал: забудь о Насте. Предупреждал или нет? - Ну, предупреждал. - А ты не послушался. Нехорошо... Издевается, сволочь, остроумие свое показывает. - Кому нехорошо? - Будет? Боюсь, что тебе. Странное ощущение: Игорь одновременно трусил и злился. Два малосовместимых чувства, ибо злость на противника должна рождать желание если не нападать, то уж защищать себя. Но ощущая эту злость, Игорь пытался хорохориться, страшась тем не менее нечаянным словом или действием перейти ту грань, за которой дипломатические переговоры окончатся. Страшился он ее перейти и не понимал - не хотел понимать!
– что ребята-дипломаты ведут переговоры, только следуя неписаному протоколу подобных встреч "на высоком уровне", а на самом деле ими все давно решено... - Ты о себе лучше подумай. - Странно...- Вожак обернулся к приятелям, театрально требуя разделить с ним изумление.
– Игорь, кажется, хамит... - Хамит, хамит, - немедленно подтвердил один из приятелей и засмеялся довольно. - Обидно, - сказал вожак, встал и, не замахиваясь, коротко ударил Игоря в солнечное сплетение. Игорь открыл рот, попытался вдохнуть, не смог и резко согнулся пополам, присел на корточки. Было страшно: воздух не попадал в легкие, останавливался где-то на полпути, и к боли в животе добавлялась кружащая голову пустота в груди. Вежливые ребята стояли над ним, молча смотрели, как он старается дышать, судорожно открывает и закрывает рот. Рыба. - Плохо Игорю,- сказал вожак. Возможно, он и раньше что-то говорил, но Игорь не слышал его. А сейчас услыхал, голос прорвался, как сквозь вату. И дышать стало легче. - Как бы хуже не было,- добавил кто-то из парней. - Сволочи!
– Игорь почувствовал, что он вот-вот заплачет. Это было совсем уж стыдно. - Он опять хамит, - грустно произнес вожак, глядя, как поднимается Игорь.
– Он ничего не понял. Игорь понимал одно: сейчас вожак снова ударит, и надо бы ударить первым, пока тот не ждет нападения, стоит, раскрывшись. Понимал и... ничего не мог с собой поделать. И вдруг - это уж попахивало мистикой!
– раздался такой знакомый голос: - Ба-а! Какие люди! Пащешко! Он-то откуда?.. Обернулся. Так и есть - Валерка. Улыбается во весь рот, будто невесть что развеселое углядел. И рядом с ним - другой парень. Тот, напротив, довольно мрачно на все посматривает. - Игорь, тебе не кажется, что ты заставляешь себя ждать?
– Это опять Пащэнко. Надо бы отвечать, но Игорь не знал что, не мог ничего выдавить. А Пащенко, оказывается, и не требовалось ответа. Он и вопрос задал риторический. Теперь он обращался к своему мрачному спутнику: - Они, Алик, явно чего-то не поделили. Ты не находишь? Алик тоже промолчал, предоставляя Валерке право вести спектакль в одиночку. А того хлебом не корми - дай поговорить. - Извините, парни, извините, но доделите в другой раз. Нам Игорь очень нужен, ему через полчаса из Организации Объединенных Наций звонить будут. Сам генеральный секретарь. Надо поспешать. Еще раз изнините. Он подхватил Игоря под руку и потащил прочь от ящиков. Алик пошел сзади, поминутно оборачиваясь, прикрывая тылы. - Эй, длинный, ты бы не лез в наши дела! А то и тебе кое-что обломится...
– неожиданно опомнился кто-то из компании. Не вожак - тот помалкивал. - Премного благодарен, - паясничал Пащенко, полуобернувшись, однако не притормаживая, целеустремленно руля к воротам.
– Всю жизнь мечтал. Обломите, что обещали, и передайте Насте. А уж она меня разыщет. Через Игоря.
– И захохотал нарочито по-дурацки, взвизгивая и ухая. А когда отсмеялся, то в разговор вступил вожак. Он сказал негромко, но Игорь услышал: - Тебе сегодня повезло, Игорь. Но предупреждение остается в силе. Помни о нем. - Он помнит, - продолжал на прощание дурачиться Валерка.
– У него память, как у молодого. Адье, ребятишки, ариведерчи Рома... Они вышли из подворотни на Кутузовский проспект, и Игорь опять, как и в прошлый раз, был ошарашен и светом, и шумом, и многолюдьем. - Ну ладно, мне пора. Чао!
– Алик помахал рукой и пошел по тротуару, легко обгоняя прохожих. - Ты извини, время не рассчитал, - сказал Пащенко.
– Позвонил Насте, ее мама доложила: мол, в десять будет. Ну, я и накинул полчаса на провожанье, вот чуть-чуть и опоздал к кульминации... Сильно тебе врезали? - Пустяки...
– Игорю опять хотелось плакать. Ну что ты скажешь, прямо девица сентиментальная!
– Спасибо тебе. - Сочтемся славой. - Я не ожидал удара, а он в поддых... - Ладно-ладно.
– Пащенко видел, что Игорь пытается оправдать себя, и не хотел терпеть унижений друга.
– В суде объяснения писать будешь. А я тебе не Фемида с весами, у меня оба глаза вперед смотрят. И как ты думаешь, что они видят? - Что?
– Игорь не сдержался - улыбнулся. - Они видят замечательно пустое маршрутное такси, которое пулей домчит нас до площади имени Феликса Эдмундовича. Понеслись! И они понеслись. Потом, уже лежа в постели, собирая - пользуясь цитатой из любимого Игорем Блока - "воспоминанья и дела" минувшего дня, Игорь думал: почему "вежливые ребята" испугались? Их же пятеро, а против них - только двое, ибо себя Игорь считать не имел права. Испугались двоих? Вряд ли. Хотели бы - отлупили бы и Валерку и Алика самым лучшим образом. А ведь отступили... Может, шума боялись? Пожалуй, так. Тихие интеллигентные мальчики, не хулиганят, маленьких не обижают, со старшими не задираются. И вдруг драка. Пятеро против двоих. Тут и искать виновных не надо: кого больше, те и виноваты. Могла получиться осечка: вышли бы они из отработанного образа на виду у сбежавшихся на шум жителей дома. А этого им, ох, как не хочется!.. Тут телефон затрезвонил. Он у Игоря прямо на полу обретался, у кровати. Взял трубку. Настя. - Игорь, что случилось? - А что случилось? - Мне Наташка звонила. Трепло Валерка! - Ну и что она говорит? - Что тебе угрожали. Из-за меня. Даже ножом пугали. Так? - Ну так... - А ты не струсил? Валерка сказал, что он специально сегодня ко мне во двор приезжал, думал, драка будет, а ты прошел сквозь них, как нож сквозь масло... "Нож сквозь масло" - это явно из Валеркиного репертуара. Как он Игоревы подвиги расписал, можно себе представить! Зря, выходит, Игорь на него сейчас клепал: друг - он во всем друг. - Какой там нож, какое масло...
– Трудно было Игорю это произнести, но иначе не мог.
– Струсил я, Настя, как последний первоклашка. И если б не Валерка, не знаю, что было бы. - Вот что.
– Голос Насти стал деловым и строгим.- Теперь я тебя провожать буду. Каждый раз. Сначала ты меня - до подъезда, а потом я тебя - до троллейбуса. Что ж, это выход. При Насте, можно быть уверенным, к Игорю никто из тех парней не прицепится. Только воспользуется ли он им, этим выходом? Надо уж совсем себя не уважать... - Вздор, Настасья, ты что придумала? - А что? Я знаю этих парней. Подонки. Вадька там один, он в меня в прошлом году влюбился, проходу не давал, а я его отшила разок. Теперь он считает, что я никого не могу полюбить - не имею права. - А ты можешь?
– с замиранием сердца, полушепотом. И так же - полушепотом - в ответ: - Могу. И повесила трубку. До завтра.

13

В доме все еще спали, когда Игорь на цыпочках прошел к окну по крашеным молчаливым половицам и настежь распахнул его. Оно выходило на улицу, по-прежнему пустынную. Пахло сеном, прелой травой и еще - отчетливо - гарью. Запах гари тянулся откуда-то издалека, будто напоминание о недавнем пожаре. Игорь тихонько открыл дверь, прошел через пустую общую комнату, через прихожую, выбрался во двор. Восемь на часах, на хороших часах марки "Слава", которые Игорь прятал в кармане брюк, скрывал ото всех, - здесь, в прошлом. Можно себе представить изумление старика Леднева, если бы он узрел эти супермодные "тикалки" с зеленоватым циферблатом под граненым стеклом. Пока не узрел, Игорь был осторожен. На крыльцо вышла Софья Демидовна, увидела Игоря, сказала: - Буди своего спутника. Завтракать станем. Будить Леднева - дело привычное. Каждое утро Игорь им занимался, навострился. И сегодня со стонами, с обидами и мелкими оскорблениями, но поднялся старик. Умываться не пожелал. - Мне от воды еще больше спать хочется. Я и так чистый. Ты что, забыл: мы же третьего дня в бане мылись... Бог с ним, пусть не умывается! Но вот как его дома оставить, чтоб не увязался за Игорем? Проблема! Помнится, еще вчера он выражал желание побродить по городу. Говорил: - Все равно Пеликана ждать... И сказал это при хозяйке. Она, естественно, удивилась: - Кого ждать? - Григория Львовича, - ничтоже сумняшеся объяснил Леднев. - Как-то вы его странно назвали... Пришлось Игорю вмешаться: - Был случай. Григорий Львович нам одну байку рассказывал, про пеликана. С тех пор мы его так иногда называем. В шутку. Он не обижается...
– И безжалостно лягнул под столом ногу профессора. Тот покривился, но смолчал. Потом, когда одни остались, не преминул поинтересоваться: - Это что ж такого я сморозил? - Глупость, - объяснил Игорь.
– Видите, Софья Демидовна удивилась. Значит, Пеликан не афиширует здесь свое прозвище. - Странно, - недоумевал Леднев.
– Здесь, с родными, не афиширует, а с нами, посторонними - пожалте бриться. Мы, божьей милостью, Пеликан Единственный... Игорю это тоже казалось странным. Приученный всему искать пусть собственное, но объяснение, он и тут нашелся: в доме у Софьи Пеликан человек респектабельный, куда как лояльный. Вон вчера из контрразведки приходили. Скажи им Софья, простая душа, про птичье прозвище - чего бы они не заподозрили только! А так - Григорий Львович, солидный мужчина, отсутствует за неимением в наличии. А то, что им, посторонним, Пеликаном назвался, так на то они и посторонние: сегодня есть, завтра ищи-свищи! Им как раз подлинную фамилию знать не следует. Все это могло соответствовать истине при одном условии: Пеликан или бывший, или настоящий нелегал. А в том Игорь уже и не сомневался. Завтракали вчетвером. Лида сидела напротив Игоря и смотрела на него если и не влюбленно, то с восторгом. Игорю было неудобно. Он на Лиду не глядел, уставился в тарелку с овсяной - нелюбимой!
– кашей, скреб ее ложкой. Восторг инфантильной гимназистки он относил за счет прочитанных вчера стихов. И не столько Блока, сколько тех, что она за Игоревы приняла... Как же: знакомство с пиитом! Такой факт юной барышне-эмансипе легко голову кружит. Поели. Игорь хозяйку поблагодарил, попросил разрешения покинуть стол. - Мне в город надо. - Я с тобой, - сказал старик Леднев. Как Игорь и ожидал! Но это было бы полбеды. А тут и Лида свою лепту внесла: - Можно, я тоже? Хорошо, на профессора Игорь согласен, но Лида - это уж слишком. Надо было отбояриваться. - Что вы, что вы!
– деланно ужаснулся он.
– Чувствуете, запах какой? Говорят, пожары в городе... Старик Леднев немедленно вопросил: - Кто говорит? - Там...
– туманно объяснил Игорь. И старик Леднев его прекрасно понял, хмыкнул и ручки потер. - Ну, раз там... А мы пожаров не боимся, правда, Лидочка? Мы пойдем и посмотрим... И вообще, в юности я служил в пожарной команде, я все знаю.
– Тут он на спинку стула откинулся, глаза блаженно прикрыл.
– Какие першероны, серые в яблоках! А каски, каски, начищены, как зеркала... И брандмайор впереди... Сладко ему было вспоминать то, чего, на взгляд Игоря, никогда в его жизни не существовало. Софья Демидовна робко вставила: - Может, и вправду опасно, а, Лида? Старик Леднев очнулся от сладких воспоминаний и яростно воспротивился: - Абсолютно не страшно, любезная Софья Демидовна. Я Лидочку ни на шаг от себя не отпущу, следить стану паче цербера. На меня, драгоценная Софья Демидовна, можно положиться безо всякой опаски. - Да-а?
– с сомнением протянула хозяйка, но спорить не стала. А старик Леднев, довольный победой, так славно и просто одержанной, рвался в бой. - Если идти, господа, то немедля. В путь, в путь, трубы зовут. В городе было неспокойно. По дороге выяснили, что ночью какие-то злоумышленники взорвали казармы, расположенные на другом конце города, в районе Святой слободы. Пожарных частей не осталось, серых в яблоках першеронов - или на ком они тут ездили?
– давным-давно мобилизовали не то белые, не то красные, как, впрочем, и топорников. Брандмайоры сами воевать тронулись - за единую и неделимую, а также святую Русь, опоганенную теми красными, к кому ихние, брандмайоровские, топорники подались. Стало быть, топорниками и опоганенную. Кому уж в таких сложных условиях пожары тушить? Некому. Вот казармы и погорели. Не вчистую, но сильно. Старик Леднев разговорился с толстой, мордастой, краснощекой теткой, по виду торговкой, но с пустой корзиной. Распродала, что ли, все? Нашла время для торговли... Леднев вцепился в нее, как клещ, стал выяснять подробности городской жизни, торговли и наличия товаров на базаре, а Игорь решил: была не была! Потянул Лиду за рукав. - Есть дело. Но - секрет! Лида мгновенно расцвела, в буквальном смысле слова - щеки покраснели, глазки загорелись. - Какой секрет, Игорь? - Хранить умеете? Она мелко и быстро перекрестилась. - Христом богом клянусь. Игорь посмотрел по сторонам - не слушает ли кто?
– но сделал это больше для Лиды, чем для себя. - Вы знаете, где Кадашевская улица?
– шепотом спросил он. - Знаю, - тоже шепотом ответила Лида.
– Вон та Свитская, а там направо Кадашевская. А зачем вам? - Надо. Идем. - А Павел Николаевич? - Ему ни слова. Лиде это не понравилось. Секрет секретом, но она же воспитана в уважении к старшим! Другое дело, что она не знала, как старшие иногда могут мешать... - Может, мы его все-таки предупредим? - Тогда он увяжется за нами, а там опасно. Это сразило Лиду, и, уже не противясь, она пошла за Игорем, поминутно, впрочем, оглядываясь. Вопреки опасениям, никто на них не обращал внимания - ни раньше, когда они втроем шли, ни теперь, когда отделились от профессора. Игорь с Лидой на вид - юные влюбленные, местные Ромео и Джульетта, дети приличных родителей. А Леднев... Пащенко таких называл коротко: "чайники". Кто, скажите, заподозрит в "чайнике" поджигателя и бомбиста? Только параноик, страдающий манией преследования. Чайник - сосуд привычный и безопасный... Без приключений дошли до Кадашевской. Там пришлось спросить, где дом Игнатьева. Им объяснили. Дом оказался солидным по размерам; трехэтажный, каменный, с двумя подъездами. Типичный доходный дом. Игорь сказал: - Стойте здесь и смотрите в оба. - На что смотреть, Игорь?
– Уже задавая вопрос, Лида смотрела в оба именно на Игоря. Она опять была влюблена в него, ибо поэт, да еще и окруженный ореолом тайны, весь погрязший в правилах конспирации, - это особый человек. Не любить его невозможно. В данный момент Лидина влюбленность играла Игорю на руку. - Если заметите кого-нибудь подозрительного, делайте вид, что просто гуляете. Или ждете подругу. - А как я узнаю, что это подозрительный? - Узнаете. Подозрительного сразу видно.
– Игорь не стал вдаваться в объяснения, да и что он мог объяснить? Ровным счетом ничего! Он сам не ведал, как узнать подозрительного... - А вы?
– Лида не отставала. - Я - в дом. Ждите. - Берегите себя! Последняя фраза - из какого-то романа. Возможно, ее произносила некая прекрасная дама своему возлюбленному, который отправлялся в очередной крестовый поход. Или еще куда-нибудь, где уж--жасно опасно. - Поберегу, - пообещал Игорь и вошел в подъезд. Здесь было тихо и прохладно, даже холодно, как и в любом подъезде-колодце в старых московских, еще дореволюционной постройки домах. Игорь, случалось, бывал в них: там жили и его знакомые и знакомые его родителей. В любую жару такие подъезды, как термосы, хранили каменную прохладу. Неширокая, но внушительная лестница - похоже, из мрамора - поднималась вверх, ограниченная слева стеной с облупленной штукатуркой, но без привычных Игорю надписей цветными мелками, а справа - чугунными решетчатыми перилами. Вниз, в подвал или в полуподвал, тоже вела лестница, но куда поуже и попроще. В таком доме, если сравнить его с соседними на улице, квартиры вряд ли дешевы. Вон лестница какова... Да за нее одну хозяин, небось, лишний рубль к квартплате накидывал! Столяр дядя Матвей не мог жить в дорогой квартире - не по карману. А между тем он живет именно здесь. Где конкретно? Ответ ясен: в подвале. Или в полуподвале, где квартиры наверняка много хуже и дешевле. Гениальный ход мыслей, что там Шерлок Холмс!.. И тут, как в добротном детективе, сзади раздался голос: - Чего встал? Вниз иди... Игорь обернулся не без ужаса. На него смотрел давешний малец, стоял у входной двери, придерживал руками штаны - скорее по привычке, чем по необходимости: держались они на лямке - и улыбался. Переднего зуба у мальца не имелось. Судя по возрасту, молочные у него выпали давно, а коренного, видимо, он лишился в драке. Бывает... - Иди-иди, не боись, - молвил малюточка басом, шмыгнул, как и вчера, носом, повернулся, не прощаясь, и выскочил на улицу. Счел свою миссию оконченной. Выходит, за Игорем следили. Точнее, не за Игорем, конечно, - подумаешь, персона грата!
– а за домом, И заочно уважая дядю Матвея, а тем более Пеликана, можно было утверждать, что не один малец фланировал вокруг дома, кто-нибудь еще тем же занимался. И постарше, посолидней и посерьезней. Да, интересно, как Лида на мальца отреагировала? Сочла подозрительным или нет?.. Игорь осторожно спустился по лестнице - двенадцать ступеней вниз, сосчитал, - и уперся в низкую, обитую железом дверь. Нечего на ней не написано, никаких табличек не висит. Постучал, Сначала тихонько, а потом и посильней. Изза двери раздался приглушенный голос: - Кого надо? - Мне дядю Матвея, - сказал Игорь. - А от кого будете? - Мне вчера сказали, чтоб я пришел... - Погоди... Чем-то загремели, что-то с лязганьем грохнулось. Дверь приоткрылась, и в щель Игорь увидел глаз. Глаз помигал, кто-то кашлянул, и дверь, наконец, распахнулась. На пороге стоял высокий сутулый старик с великолепными - под стать Буденному!
– пшеничными усами. - Игорь, что ли?
– спросил старик. - Ну, я... - Заходи, ждут. Игорь вошел в крохотную прихожую, вернее, в пространство, отделенное от всего остального плотной занавеской. Старик сзади лязгал замком. Игорь отодвинул занавеску, увидел маленькую комнатку с низким потолком, стол посередине, керосиновую лампу на его голых досках. И за столом, выложив на него огромные лапищи, улыбаясь в сто зубов, сидел Пеликан.

14

Здорово, Игоряха, - сказал Пеликан.
– Не ожидал? - Обижаешь, Пеликан, - улыбнулся Игорь. Он рад был его видеть и не собирался это скрывать.
– Не только ожидал, уверен был, что ты где-то здесь обретаешься. - Ишь ты!
– удивился Пеликан.
– Какой проницательный, ехали бояре... С чего бы так? - Ас того, что если я кому-то и нужен, так тебе, а не мифическому дяде Матвею. - Логично... А почему мифическому? Вот он, во плоти. Знакомься. Усатый старик поставил хлипкий венский стульчик рядом с Пеликаном, сел и подкрутил усы. Жест был книжный, описанный всеми, кому не лень, но тем не менее... - Здрасьте, - поклонился Игорь, а дядя Матвей ему на свободный стул указал: - Садись. В ногах правды нет. Честно говоря, дядя Матвей напоминал этакого традиционного революционераподпольщика. Тут тебе и усы, и хриплый голос, и руки, как положено, жилистые, корявые, рабочие руки. Но он и не мог быть иным, потому что своя память, перемешанная с чужой, подарила Игорю именно то прошлое, какое он ждал, какое хотел видеть. - Как профессор?
– спросил Пеликан. - Нормально. Гуляет по площади у фонтана. - Он знает, куда ты пошел? - Не-а, мы от него сбежали. - Мы? Надо было признаваться. - Там, у подъезда, Лида... - Что-о?.. - Так получилось, - зачастил Игорь.
– Я не смог смотаться из дому, сначала Леднев увязался, город ему, видите ли, посмотреть захотелось, а потом и Лида, я же не сказал им, что иду к тебе... - Погоди, - остановил Пеликан Игореву пулеметную очередь.
– Где она? - Лида? Гуляет возле дома. Пеликан посмотрел на дядю Матвея. - Там же Сом и Колька?.. Дядя Матвей смущенно кашлянул в кулак - это тоже у него вышло традиционно, по-книжному. - Девка ведь... Чего за ней смотреть... - Какая разница, - жестко сказал Пеликан, - Ладно - Колька, но Сом-то, Сом... - Я скажу им... Игорь слушал этот малопонятный разговор и делал свои выводы. Дом под наблюдением неивестного человека по фамилии или по кличке Сом. Ему в помощь придан некто Колька, - видимо, тот самый малец. Пеликан недоволен, что они никак не отреагировали на фланирующую у подъезда Лиду. Прав Пеликан, девка тоже может в охранке служить. Или не в охранке, охранка при царе была - в контрразведке... - Ты говорил ей, куда идешь?
– Пеликан явно нервничал. - Что я, псих?
– обиделся Игорь.
– Не из детского сада. Сказанул и осекся: какой тут, к дьяволу, детский сад? О них пока не слыхивали в России... Но Пеликан на промашку внимания не обратил, а может, воспринял словосочетание буквально: сад, где гуляют дети. С боннами. Городской парк, к примеру... Пеликан встал и заходил по комнате. Она была ему тесна, как тюремная камера: три шага в одну сторону, три в другую. Дядя Матвей по-прежнему сидел молча и, не отрываясь, смотрел на Игоря. Игорь терпеливо ждал, пока Пеликан отмерит задуманное количество шагов и что-нибудь скажет. Наконец Пеликан остановился, взялся ручищами за гнутую спинку стула, Игорь даже испугался: не сломал бы... - Вот что, парень. Я чего опасаюсь? Можно ли тебе доверять? Другой бы стал убеждать Пеликана в своей верности, клялся бы и божился, а Игорь лишь плечами пожал. - Твое дело. Я тебя понимаю: чужая душа - потемки. - Не в том суть, - покривился Пеликан.
– При чем здесь душа. Парень ты надежный, да больно дорога далека... - Куда дорога? Дядя Матвей разлепил губы - а Игорь думал, что они у него навеки склеились, - и вставил свое: - Не путай малого, Гриня, дуй по порядку... А Пеликан словно и ждал этих слов. Сразу успокоился, опять умостился на стуле и начал "дуть по порядку". - Про взрыв и пожар в казармах слыхал? - Весь город взбудоражен... - Какие-то умные люди постарались.
– Пеликан подмигнул Игорю, полагая: тот поймет, что к чему, кого он в виду имеет. Может, просто так подмигнул, от хорошего настроения, а Игорь напридумал себе невесть чего.
– Так из-за этих громких дел, - продолжал Пеликан, - мне из города трудненько будет выбраться... Игорь усмехнулся. Он знал то, что не было известно Пеликану. - К Софье Демидовне из контрразведки приходили, про тебя спрашивали... Дядя Матвей быстро глянул на Пеликана. - Я упреждал, не ходи сюда... - А не пришел бы - ни хрена б не было!
– рявкнул Пеликан. Но дядя Матвей на рявканье внимания не обратил, сказал спокойно: - Зря гоношишься. И без тебя справились бы... И опять Игорь почувствовал, что он здесь лишний, что разговор идет о чемто своем, тайном, может быть, даже о взрыве в казармах. И посвящать Игоря в суть этого разговора никто не собирается. - Не ходил бы, сам пошел бы...
– непонятно сказал дядя Матвей. А Пеликан немедленно отпарировал: - Другой сходит, ехали бояре. Вон он...
– И на Игоря кивнул. - Идти далеко, - кротко заметил дядя Матвей.
– А тебе сидеть и сидеть... Игорь наконец не выдержал полного неведения - слушал дурак дураком, ушами хлопал, - взмолился: - Может, объясните, о чем речь? - Объясни человеку, Гриня, - строго сказал дядя Матвей.
– Он мне нравится. Серьезный. Вот и дождались! Игорь усмехнулся про себя, Большое дело: нас серьезными назвали... - Плохих не держим, - заносчиво подтвердил Пеликан и бухнул, не раздумывая, без подготовки: - Понесешь кое-куда один пакетик. Ба-альшой ценности вещь! Странное дело: Игорь совсем не думал сейчас об опасности. Более того, ни разу не вспомнил ни о темном дворе на Кутузовском проспекте, ни о вежливых мальчиках, ни об их угрозах, ни о своих - неподдельных!
– страхах. Чужая память делала его смелым и решительным, а своя ни о чем неприятном не напоминала. Услужливой была. - Хорошо, - сказал он.
– Куда идти? Пеликан перегнулся через стол, почти лег на него. Зашептал. Правда, шепот у него - в соседней комнате слышно. - В сотне километров на северо-запад - по вашей с профессором дороге, крюка давать не придется-должна стоять сейчас двадцать вторая кавдивизия. Командиром у них Иван Федорович Сокол, человек геройский. А начразведки - Семен Дворников. Запомни их фамилии. Придешь к Семену, доложишь обо мне так: сидит Пеликан в подполе, пряники жует. И передашь пакет. - А поверят? - Поверят. Только так и скажи, слово в слово: сидит Пеликан в подполе, пряники жует. Запомнил? - Запомнил. Дело нехитрое. - Запомнить - тут и впрямь хитрость не нужна. А вот дойти... - А что дойти? Шли до сих пор... - То до сих пор. - Или изменилось что? - Может, и изменилось. И тут молчаливый дядя Матвей выговорил не без суровости: - Серьезное дело тебе поручаем, парень. Сам видишь, каково в городе. Пеликана ищут. Моя рожа примелькалась, не сегодня-завтра сцапают. Половина наших по дворам ховается, носа не высовывает. Люто у нас, ох, люто! Дойди, парень, туда, дойди, очень надо. Игорь встал. - Давайте пакет. Дядя Матвей вышел в другую комнату и через минуту принес небольшой, чуть крупнее современного почтового конверта, пакет, крестом перевязанный суровой ниткой, запечатанный сургучной печатью. - Ежели что - съешь!
– грозно сказал Пеликан, и непонятно было: то ли он всерьез, то ли шутит. Во всяком случае, Игорь тут же вспомнил виденный по телевизору фильм, где герой ел пакет с сургучной печатью, а потом долго мучился коликами в желудке. Весело! Однако ничего не попишешь, придется есть, коли что случится... Игорь взял пакет, на котором ничего не было написано, - просто чистая оберточная бумага да коричневая клякса сургуча - и сунул его за пазуху. - Дойду. И в это время за окном раздался пронзительный свист. Пеликан замер, повернув голову к окну. А дядя Матвей спокойно, даже, показалось, лениво произнес: - Тикаем. За мной, хлопцы.

15

Из соседней комнаты низкая, в половину человеческого роста, дверь вела на черную лестницу. Дядя Матвей чуть задержался, пропуская Пеликана и Игоря, и уже было слышно, как кто-то ломился в парадную дверь, грохотал железом по железу. - Колька уйдет?
– спросил, как ругнулся, Пеликан. - Колька шустрый... А Сома они не углядят... Промчались по темному коридорчику, выскочили в большой подвал, заваленный углем. - На улицу!
– крикнул Пеликан, вытаскивая из кармана наган. И только увидев его в огромной лапище Пеликана, в доли секунды заметив игрушечную малость оружия, даже потертость какую-то, будто им гвозди забивали, Игорь внезапно осознал, что все происходит в действительности, что опасность реальна, что сейчас Пеликан станет стрелять, и дяяя Матвей тоже сжимает пистолет - системы Игорь не знал, - понял все это, ожидая привычного за последние дни чувства страха, мерзкого холодка в животе и... не почувствовал ничего. Ничего, кроме ясной и четкой мысли: Лида! И сказал растерянно: - Лида! - А-а, черт!
– Пеликан остановился, как налетел на какую-то преграду, выругался матерно. Дядя Матвей положил ему руку на плечо: - Не пори горячку...
– Прижав правую руку с пистолетом к груди, неловко как-то он подкрался к двери, чуть приоткрыл ее, приблизил лицо к щели.
– Пусто! Рванул дверь, выскочил наружу, притиснулся спиной к стене. Махнул рукой: давай, мол... Пеликан вышел следом, встал, не скрываясь. - Дядя Матвей, Игорь, шпарьте задами. Двор, куда они вышли, узкий тоннель, задавленный с одной стороны глухой кирпичной стеной какого-то здания, а с другой - деревянным, тоже глухим, доска к доске, забором, тянулся метров на тридцать, упираясь опять-таки в стену дома, в деревянную декорацию. Игорь намеренно подумал: "Декорация". В окнах, выходящих" с двух этажей в двор-туннель, никого не было, никто не заинтересовался ни шумом, ни топотом, ни даже звероватого вида мужиком с наганом. Лишь в распахнутом окошке на втором этаже полоскалась под ветром ситцевая, в синий горох занавеска да цвел фиолетовым цветом незнакомый Игорю куст в горшке. Если бежать, так именно через этот дом, в дверь, открытую настежь, в черную пустоту за ней. - А ты?
– Дядя Матвей смотрел на Пеликана и - этого Игорь понять не мог, в голове не укладывалось!
– улыбался! - Девка-дура, ехали бояре!.. Дядя Матвей торопливо сказал Игорю: - Беги, пацан, бегом беги. Помни: пакет у тебя. Ничего сейчас нет важнее...
– И повторил как заклинание: - Беги, беги... Игорь, поминутно оглядываясь, побежал к дверям деревянного домишки, но на пороге остановился. Что-то держало его, не позволяло так просто взять и помчаться куда глаза глядят, подальше от опасности, от перестрелки, от погони, от всех традиционных атрибутов приключенческого фильма, в который его опрометчиво завела чужая лихая память. Ничего ему, к примеру, не стоило отключиться от нее, оказаться в привычном мирном времени, в своем времени, оставить здесь все как есть - без финала, не решая, каким ему быть. Своя рука - владыка... Ничего не стоило? В том-то и дело, что цены за такой поступок Игорь не поднял бы, как говорится, не вытянул. И бежать - даже спасая пакет!
– он тоже не мог. Дядя Матвей вслед за Пеликаном тоже одолел забор. Игорь пощупал рубаху: на месте пакет. Поглубже запихнул ее в брюки, расправил складки. Чего ждать?.. Рванул к забору, подтянулся и оказался в переулочке, который, видимо, отходил притоком от Кадашевской улицы. Тихо здесь было, патриархально, трава росла, цветочки у забора - лютики или как их там... Идиллия! И в это время - впервые!
– раздались выстрелы. Уж на что Игорь штатский человек, а смог понять: из разного оружия стреляют. Один оружейный голосок потоньше, позвончее, а второй - грубее, басовитее. С Кадашевской улицы в переулок на полном ходу свернула извозчичья пролетка. Игорь видел высоко задранную морду коня, пену на губах и выпученный безумный глаз его. На передке во весь рост стоял белоголовый парень в желтой рубахе навыпуск, свободно держал вожжи, размахивал над головой то ли кнутом, то ли просто веревкой. А в самой пролетке, согнувшись, сидел дядя Матвей, своим телом прижимая кого-то к сиденью. Кого?.. Они промчались мимо, не обратив внимания на прижавшегося к забору Игоря. Дядя Матвей приподнял голову - только седая макушка показалась над откинутым кожаным верхом пролетки,- положил на него руку с пистолетом и дважды выстрелил назад. С гиканьем, под выстрелы, влетели в переулок трое конных с шашками наголо, проскакали мимо, чуть не задев Игоря, обдав его горячим ветром погони. Вестерн!.. Но ведь кто-то лежал в пролетке - раненый или убитый? Кто? Лида?.. В вестерне герои не умирают. Они в итоге женятся, получают наследство и танцуют на свадьбе веселую мазурку или кадриль. А здесь стреляли настоящими пулями, и они убивали или ранили, и кровь текла настоящая, красная, горячая... Игорь, невесть зачем пригибаясь, добежал до Кадашевки и выглянул из-за угла на ул.ицу. То, что он увидел, было неправдоподобным, невероятным, этого просто не могло быть... Он хотел шагнуть, но ноги не слушались. Они стали ватными и неподвижными, вернее, их просто не было. Пришлось ухватиться за холодную шершавую стену дома, чтоб не упасть... Прямо на мостовой, у подъезда, в который недавно вошел Игорь, лежал, раскинув руки, уткнувшись лицом в булыжник, Пеликан, лежал неподвижно, и черная лужица крови застыла у его головы. А рядом все в том же нелепом брезентовом балахоне, сжимая в кулачке обшарпанный наган Пеликана, стоял старик Леднев. Он стоял, будто вросший в мостовую, над телом Пеликана и смотрел на трех офицериков, на трех новеньких, с иголочки, офицериков, на смеющихся мальчиков из интеллигентных семей, которые, в свою очередь, смотрели на профессора, на этакое брезентовое патлатое чудище и весело смеялись, И вовсю светило солнце, и небо было чистым и высоким, и сверкали на узких офицерских плечиках странные витые серебряные погоны. Они все еще смеялись, им было весело - остроумным парням, таким же, по сути, как и те, в дальнем-предальнем будущем, в темном дворе у магазинных ящиков. Они не перестали смеяться даже тогда, когда Леднев медленно вытянул руку, удлиненную тонким наганным стволом, когда, прищурившись, нажал спусковой крючок. И громыхнуло в руке, вспыхнуло короткое пламя, и оборвал смех один из серебряных орлов, нелепо, будто сдаваясь, вскинул к небу руки и опрокинулся на спину. И второй раз громыхнул наган, почти сразу же, без перерыва, и вторая пуля достала второго парня. Старик Леднев не обманывал. Он отлично стрелял, необидчивый дуэлянт, меткий истребитель адъютантских аксельбантов. У него была твердая рука, как принято писать, и точный глаз. Но молодость оказалась чуть быстрее. И третий офицерик, уже не улыбаясь, но оскалив в беззвучном крике рот, выхватив из кобуры вороненый браунинг, опередил третий выстрел профессора. Он стрелял еще и еще раз, расстрелял всю обойму. Даже мертвый старик Леднев казался страшным ему. Игорь, бессильный что-либо сделать, судорожно вздохнул и почувствовал, что не может дышать, как тогда, на Кутузовке, после удара в солнечное сплетение. Он присел на корточки - тоже, как тогда, - пытался вдохнуть, втиснуть в себя горячий и твердый воздух и не мог, не мог, и слезы текли по щекам, оставляя на них грязные сероватые дорожки. И тогда он бежал из прошлого.

16

Он бежал из прошлого, потому что оно окончилось для него вместе с гибелью Пеликана и профессора. Особенно - профессора, к которому привык, притерся. Полюбил. Больше ничто не связывало его со временем, которое он сам для себя выбрал, сам придумал, сам выстроил - по событию, как по кирпичику. Прошлое, в которое путешествовал Игорь, было до мельчайших подробностей похоже на реальное, случившееся, возможно, в действительности в начале осени восемнадцатого года. Но, рожденное чужой памятью, оно было откорректировано воображением. А воображения Игорю хватало. Знаний, правда, маловато, книжные все больше, да уж какие есть... Но странная вещь! Оно, это прошлое, само себя корректировало, выходило из повиновения, жило по своим законам - законам времени, а значит, и было реальным, как ни крути. Парадокс! Нереальное реально, а реальное нереально... Что было, что придумано - какая, к черту, разница, если на брусчатой мостовой прилизанной барской улочки остались лежать два близких Игорю человека, которых его воображение хотело видеть живыми! Чья это, скажите, прихоть, что они погибли? И прихоть ли? А может, это и есть жизнь, которую не подправить никаким воображением?.. Короче, кончилось для Игоря прошлое, и точка... Воскресенье на дворе. Воскресенье - день веселья, как в песне поется. А другой поэт, напротив, заявил: для веселья планета наша мало оборудована. Кому верить?.. И хотя сейчас Игорю больше всего хотелось лечь в постель, накрыться с головой одеялом, не видеть никого, не слышать, не спать - просто лежать в душной пододеяльной темноте, как в детстве, и ни о чем не думать, он все-таки снял телефонную - тяжелую, как гиря, - трубку и набрал Настин номер. Она откликнулась сразу, с первого звонка, будто ждала у своего алого аппарата, руку над трубкой держала. - А не пойти ли нам погулять?
– спросил Игорь тем фальшиво-бодрым тоном, каким говорят с больными, убеждая их в том, что здоровы они, здоровее быть не может. Кого он в том убеждал? Себя, что ли?.. И Настя, умная маленькая женщинка, заметила это, несмотря на километры проводов, их разделяющих. - Что-нибудь случилось, Игорь? Как ответить?.. - Не знаю, Настя, наверно, случилось. И вдруг ясно понял, что не может больше держать в себе свою боль, что должен поделиться ею с кем-то, кто воспримет ее, эту боль - ну, пусть не как собственную, но как близкую, почти ощутимую. И этим "кем-то" станет Настя, только она - еще совсем незнакомая, дальняя, никакая, но странно притягивающая. А, собственно, почему "странно"? Ничего тут странного нет. Игорь, во всяком случае, не видел... - Приезжай, - сказала она. Что он мог рассказать ей? Как уходил в другую жизнь и пытался жить ею? Как шел мимо этой жизни - любопытный пришелец, только летающей тарелочки не хватало? Как нагло влез в чужое прошлое, в чужую память, попытавшись оборотить ее своей? Странник... Во всяком случае, ничего не скрыл. Все рассказал, не упуская подробностей. Поверила ли Настя ему? Игорь ставил себя на ее место и усмехался: он бы ни за что не поверил, счел бы рассказчика психом ненормальным, вызвал бы дюжих санитаров из психбольницы - пусть-ка они послушают... А Настя поверила?.. Да наплевать ему было на то с высокой колокольни! Поверила - не поверила... Ему душу вывернуть требовалось, повесить для просушки - не для всеобщего обозрения, но лишь для нее одной, для Насти. Главное, он ей верил... Но вот забавно: она кресло в испуге не отодвигала, на дверь не косилась, к телефону не рвалась - звонить в психбольницу. Слушала внимательно, даже, казалось Игорю, сочувственно, а когда про гибель Леднева говорил - почудилось или нет?
– но. похоже, глаза ее на мокром месте были. Закончил. Помолчали. Игорь в окно глядел, погода портилась, небо облаками затянуто, вот-вот дождь пойдет. Настя спросила тихонько, как через силу: - Чужая память... А чья, чья?.. - Я тебе говорил; деда. Это он в восемнадцатом году шел из Ростова в Москву, я не врал прошлый раз. - И профессор у него был? - И профессор и Пеликан. - И тоже погибли? - Не знаю. Его записи обрываются как раз на том месте, где они в город пришли, в дом к Софье. - Он не дописал? - Отец говорил; дописал. Но то ли потерялось остальное, то ли дед сам уничтожил, но нет конца, и все тут. - А отец ничего не рассказывал? - Отцу что... Он технарь, кроме своих гаек-винтиков, ничего не признает. - Как же тогда вышло, что они погибли? Ведь не было этого, не было! Чужая память молчит... - А моя?
– тихо спросил Игорь. И это, пожалуй, было ответом. На спрошенное и неспрошенное. На все. - Ты сейчас так говоришь...
– Настя подошла к нему совсем близко, ее Дыхание касалось его лица.
– Ты сам не веришь в то, что говоришь. Странник... Она словно подслушала мысль Игоря.
– Ты не сможешь не вернуться туда...
– И приподнявшись на цыпочки, легко-легко поцеловала в губы. А волосы ее почему-то пахли дымом. Как мало надо человеку! Ничего, по сути, не было сказано Настей, ни-чего... А ощущение - будто тебя поняли и приняли. Говоря казенным языком, встали на твою позицию. Какова она, твоя позиция? Стороннего наблюдателя?.. Поздно засиделся, дотемна, опять родители волноваться станут, позвонить им из автомата... А навстречу - из темноты: - Вот и дождались тебя, Игорек. Теперь ты без помощников обойдешься? То ли далекий - метрах в двадцати - тусклый фонарь качнулся под ветром, то ли окно на третьем этаже загорелось, но почудилось Игорю, словно на куртках вежливых улыбчивых мальчиков что-то серебряное сверкнуло. - Обойдусь, - сказал он и, нагнувшись, поднял с асфальта тяжелый обломок кирпича.