Сергей Абрамов
Странники
ЮНОШЕСКАЯ ФАНТАЗИЯ
1
Приглушенные тона осени... Да нет, вздор: как же тогда-буйст во красок, бунинское "осенний пестрый терем"? Лес - желтый, красный, оранжевый, но еще и зеленый и коричневый под ногами. И рыночные астры и желтые маковки золотых шаров. Это - из ряда природного. А есть еще ряд урбанистический, по-простому - городской: желтые, красные, оранжевые, зеленые, коричневые "Жигули" и "Москвичи", цветные квадраты "классиков" на асфальте, черно-белые, контрастные жезлы милиционеров. Ну и одежда, конечно: одеваются нынче ярко, толпа пестрая, нарядная. Все так. А как быть с небом? Вспомнили Бунина - не грех вспомнить и Александра Сергеевича. "Уж небо осенью дышало... " Осеннее небо - блеклое, выцветшее под летним солнцем, выгоревшее, его уж и голубым иной раз не назовешь, а если облака набегут, затянут - серым-серо... - Бородин, спишь? Это ему. Как гром небесный, как возмездие за леность мысли. Последний учебный год, пережить бы, перемочь... - Куда там, Алевтина Ивановна, разве заснешь? Хамский ответ, конечно, но Алевтина простит. - Дома надо спать, Бородин, а на занятиях слушать педагога. - Я слушаю, Алевтина Ивановна, я весь - одно большое ухо. Улыбнулась. Представила Игоря Бородина в виде уха. А однокашникам только палец покажи... - Тихо, тихо... Прямо дети... Кончили разговоры, продолжаем урок... Продолжаем... Итак, на чем мы остановились? Ах, да: приглушенные тона осени. Окна в классе чистые, отдраенные перед началом учебного года, за одну сентябрьскую неделю не запылились, а видно-то сквозь них лишь небо, тусклое, как стиранные-перестиранные джинсы с заплатами облаков. Каково сказано? Сравнение в духе конца двадцатого века, броское и убедительное, а также лаконичное. - Ну ладно, - опять Алевтина, неймется ей, - до звонка - пять минут, я вас отпускаю. Только тихо!.. Экое благородство! Хоть пять минут, да наши. - Бородин, останься. Не вышел номер. - Надо ли, Алевтина Ивановна? - Ну ты и нахал, Бородин! Если я говорю, значит, надо. - Хозяин - барин, - это уж по привычке, чтобы его слово последним было. А так-то зря к Алевтине цеплялся, безвредная она и историю неплохо ведет, интересно... - Что с тобой, Игорь? - А что со мной, Алевтина Ивановна? - Ты в последнее время стал каким-то рассеянным, остраненным. Красивое слово - "остраненный". А ведь если вдуматься - ничего хорошего. Остраненный - со странностями, сдвинутый по фазе, псих ненормальный. Спасибо, Алевтина Ивановна. - Спасибо, Алевтина Ивановна. - За что? - Да нет, это я так. - Что случилось, Игорь? Ты здесь - и тебя нет. На других уроках так же? - Вам жаловались? - Пока нет. - Уже приятно. - Десятый класс, Игорь, выпускной год. Ты идешь на медаль... Иду на "вы" Кто кого: я - медаль, или она - меня? - Не волнуйтесь, Алевтина Ивановна, я постараюсь не подвести родную школу, альма-матер, так сказать, куда мы ребятишками с пеналами и книжками... - Ну что ты за человек, Бородин? Что за человек? Да так себе, серединка наполовинку, ученый мальчик с пальчик ста восьмидесяти сантиметров от полу. - Обыкновенный человек, Алевтина Ивановна. Да вы не беспокойтесь, не надо, ничего со мной не случилось, просто сообразил, для чего мне голова дана. - А раньше не знал? - Раньше я ею ел. А теперь еще и думать начал. - Лучше поздно... И о чем думаешь, если не секрет? - Обо всем, Алевтина Ивановна, мало ли о чем. Как надумаю - сообщу. - Ну иди, Бородин, думай... Вот и поговорили. Алевтина огорчена: не проникла в душу юноши Бородина, не нашла контакта, сейчас клянет себя почем зря. И вправду зря. Бородин и сам нынче своей души не ведает, она ему - потемки. Бедный, бедный Бородин... Так и заплакать недолго - от жалости к себе. А между тем права Алевтина: год выпускной, а завтра контрольная по физике. Хотя она и несложной быть обещает, однако же подготовиться надо. Вышел во двор, навстречу - Пащенко, гордость школы, прыгун в высоту, отличный парень, друг и товарищ. - Чего ты к Алевтине пристал? - Это не я к ней, это она ко мне. - Как завтра с физикой? - А как? Напишем, не впервой. - Я за тобой сяду, лады? - Нет проблем, Валера. - Что вечером делаешь? - Думаю, - подчеркнул голосом. Пащенко засмеялся. - Ты, часом, не подался ли в дзэн-буддисты? Самосозерцание, самоуглубление... Хочешь, мантру подскажу? "Мантра" - вещее слово, зацепка для ухода в нирвану. Интеллектуальный человек Валера Пащенко, все-то он знает, все-то он слышал. - Спасибо, Валера, у меня есть. А что ему еще ответить? - Не спрашиваю, не любопытствую, удаляюсь, удаляюсь. Помни о контрольной! Помню, помню, на память пока жалоб нет. Все будет в порядке, Пащенко заглянет через плечо с заднего стола, с его ростом это несложно, сдует что положено... Вещее слово - "память". Отличная зацепка для самоуглубления. А какая память у семнадцатилетнего пацаненка, еще не жившего, а прораставшего у папы с мамой на виду? Память на события: переезд на новую квартиру, надельный поход на велосипедах по Московской области, поездка с отцом на Урал, "О, море в Гаграх! О, пальмы в Гаграх! Кто побывал, тот не забудет никогда...". Память на вещи: опять же велосипед "Старт-шоссе" с десятью передачами - мечта восьмиклассника Бородина, потом цветной телевизор, новая мебель, пятидесятитомная детская библиотека... Память на встречи: тут всего и не перечислить... Что еще? А ничего. Нечего вспоминать. И тогда на помощь может прийти чужая память. Отцовская, например. Хотя у него тоже, честно говоря, многого не наберешь. Единственное, что было, - война. Так он тогда мальчишкой существовал - в эвакуации с матерью, с бабкой Игоревой. А отец, то есть дед Игоря, тот воевал, тому было бы что вспомнить для внука, да не дожил он до Игоря, умер в шестидесятом. Итак, отцу нечего вспоминать, самому Игорю нечего вспоминать. Второе поколение беспамятных. А точнее, тех, кого жизнь не била, не устраивала кому испытаний, в которых человек проверяется на сжатие, на растяжение и на изгиб, говоря языком нелюбимой Пащенко физики. Второе поколение благополучных. Скучно жить на белом свете... День у него был расписан по клеточкам: после школы обед, оставленный матерью на плите и в холодильнике, уроки - под ярким девизом "Иду на медаль!". Потом быстренько переодеться, хлопнуть дверью, бегом вниз, через дорогу, плюя на светофоры, в боковые ворота парка "Сокольники", мимо Дворца спорта, мимо кафе "Фиалка", мимо павильона аттракционов, мимо детского городка с деревянными лисами, волками и бабой-ягой, мимо забора международной выставки - дальше, дальше, в лес, в осенний парк, где еще не поменявшие рыжую шкурку белки прыгают на плечо, тянут тупую мордочку за подачкой. Там, за поломанной скамейкой, на которой никто не рискует сидеть, есть двойная береза, как гигантская рогатка. Можно встать около, прислониться спиной к шершавому стволу, закрыть глаза... А потом открыть и увидеть другой лес, и дорогу в другом лесу, сухую, еще по-летнему пыльную, и низкий костер у дороги, и старика Леднева, прилаживающего котелок над костром. И услышать привычное: - Набери веточек, Игорек.
2
За ветками далеко ходить не пришлось: начало осени, лето, видать, жарким было, безводным, сушняка кругом много. Целую осинку, невесть кем сломанную, притащил к костру Игорь, высохшую уже, без листьев. Старик Леднев котелок приладил, достал из котомки жестяную банку, давно обесцвеченную, со стертым рисунком, отсыпал чаю на ладонь, понюхал. - Ах, нектар, чистый нектар...
– Сыпанул в котелок, оттуда зашипело, будто не чай, а зелье какое-то брошено в воду. Вообще-то говоря, Игорю не нравился чай, сваренный, как суп, непрозрачный, черный, хотя и духовитый. Он поморщился, заранее представив вкус "супа", но не стал лезть с замечаниями, сказал только: - Нож дайте. - Ножичек тебе, ножик...
– Вроде бы засуетился Леднев, однако без всякой суеты, точным движением сунул руку в котомку, достал складной охотничий нож с костяной рукояткой.
– Не поранься, Игорек. - Ништо...
– вспомнилось читанное где-то слово, старое, даже ветхое, "из Даля", как говорил отец. Мертвый язык. Но старика Леднева на простачка не купишь. Бровь приподнял, глянул. - Стилизуешься, Игорек... Не твое выражение, простонародное, а ты мальчик из бар... Спорить не хотелось. Подбрасывал к костру осиновые ветки, думал, что плохо без топора. Едят всухомятку, только чаем и заливают сало да хлеб - из той же котомки Леднева. Хорошо прийти в деревню, остановиться у кого-нибудь в избе, выпить молока, коли окажется, похлебать настоящего супу. Правда, откуда он в деревне - настоящий? Мяса нет, а с картошки да свеклы особо не разжиреешь. А что о топоре пожалел, так вот почему. Раз к вечеру уворовали картошки с чьего-то поля, хорошая картошка здесь уродилась, крупная, крепкая - так пока сварили, Игорь все ноги оббил, хворост для костра таскал, чтоб не угас тот раньше времени. А был бы топор, нарубали бы дровишек... Топор был в московской квартире Игоря, но квартира та существовала в ином мире, в ином времени, в ином измерении, короче - неизвестно где, и приносить оттуда нельзя ничего, это Игорь знал точно. - Чай готов, извольте кушать!
– пропел Леднев, произвел над котелком, над паром какие-то пассы, потом сел, скрестив ноги, угомонился, сказал скучно: Разливай, Игорек. Чаек - дело святое, от него любая болесть сгинет. Пили чай из кружек, обжигались. Сало с хлебом старик еще раньше нарезал, хорошее сало. Игорь сказал не без ехидства: - А "болесть", выходит, ваше слово? Тоже под народ рядитесь? - Ряжусь, Игорек.
– Против обыкновения Леднев был спокоен, не петушился, не лез на рожон. Отставил кружку, ухватил в пятерню свою университетскую бородку, глядел, как умирал у ног слабый костер.
– Это раньше, году эдак в тринадцатом, все ясно было. А ньнче на дворе - восемнадцатый. Нынче и понятное непонятным стало. Нынче мы все ряженные, :иначе не проживешь. Ты ко мне: маска, маска, я тебя знаю. А под маской - другая маска, и ничего ты, оказывается, не знаешь, не ведаешь. А что под народ, так все мы с одной земли вышли. Помнишь, у Ивана Сергеевича; "Мой дед землю пахал..." - Ваш - вряд ли. - Ну, мой дед не пахал, не пахал, так по земле ходил, по той, по какой и мы с тобой ходим. Игоря порой раздражало ерническое многословие Леднева, пусть безобидное, пустое, но уж больно никчемушное в это трудное время, которое сам Леднев называл братоубийственным. - Павел Николаевич, дорогой, вы же профессор русской истории, красивым слогом с кафедры витийствовали, студентов в себя влюбляли. На кой черт вы рядитесь, да не в народ даже, а в шута? Обиделся старик? Вроде нет, а вообще-то кто его знает?.. - Шуты - они народу любы... А ты, Игорек, откуда знаешь, кем я с кафедры витийствовал? Может, шутом и витийствовал? Может, за то студенты-студиозы меня и любили?.. Да и не профессор я давно, а проситель, по миру пущенный. И ты со мной, сынок интеллигентных родителей, баринок безусый, - тоже проситель. Нету сейчас ни профессоров, ни дворян, ни студентов, ни интеллигентов. Есть люди, которые жить хотят. А точнее, выжить... - Тоска-то какая в слове: вы-ыжить... Выть хочется. - А ты и повой. Над всей Россией вой стоит: брат на брата войной идет. - И какой же из братьев прав? - Оба дураки. Им бы в мире блаженствовать, а они мечами бряцают. Все это уже было, было, разговор многосерийный, долгий, как в телевидении, которое еще не изобрели. - Мир в человецех и благоволение, и царь-батюшка сим миром мудро правит? - Ну, это ты, Игорек, слишком. Время для царя кончилось. - Это вы так считаете, а кое-кто из братьев, вами помянутых, иначе думает. Оттого и мечом бряцает. - У тебя родители кто? Инженер папаша, так?.. А думаешь не как инженеров сын, а как кухаркин. - Сами-то вы из каких будете, Павел Николаевич, не из кухаркиных ли? - Груб ты, юноша, но прав по сути...
– Засмеялся, откинулся на землю, задрал горе бороденку.
– Хорошо в небе-е... Игорь тоже лег на спину, сунул в рот травинку. Ему иной раз хотелось рассказать мудрому профессору о том, что завтра будет, что послезавтра, что потом. Поведать, какой из братьев прав, как говорится, исторически, а значит, и житейски - не сегодняшней правотой, сиюминутной, а истинной, которая неподвластна времени. Профессор не дурак, давно его Игорь раскусил, притворяется старик хитро, комедию ломает, нравится ему шутом себя ощущать, да и вправду с людьми у него разговор хорошо получается, верят ему люди, какие встречаются на их пути. И не исключено, поймет его профессор, да толку-то что? В песне, которую он, наверно, не знает, но которую поют уже и еще раньше пели, есть такие слова: "Вышли мы все из народа". Профессор для людей его круга, для университетской элиты - типичный выскочка, сын мужика-землемера, кухаркин ребенок, сам себя, подобно Мюнхгаузену, за волосы "в люди" вытащил. Ему ли не знать, кто прав? И разговор этот, как уже отмечалось, давно между ними ведется, Игорю до смерти надоел, а старик Леднев - как огурчик, как юный пионер: всегда готов покалякать, поискать истину в мутной воде слов. Короче, можно было бы объяснить старику на пальцах ту Историю, о которой он пока не ведает, нет пока которой. Можно, но не нужно. Не для того Игорь пришел в этот мир, в это время, в эту память... А для чего пришел?.. Звезды над головой висели неподвижно, и, если прищуриться, небо превращалось в тонко нарисованный театральный задник из какого-нибудь виденного в детстве спектакля - ну, скажем, из "Синей птицы". - В Москву бы скорей...
– мечтательно протянул Игорь. - Далеко до первопрестольной. Тут верстах в пятидесяти городок есть, помню... - А Пеликан где, сказал, будет? - Бог ему судья. Кто что про Пеликана знает? - Жалко. - Никак соскучился? - Да нет, так просто... А ведь соскучился, а, Бородин? Соскучился по Пеликану, по тайне, что с ним рука об руку ходит, по улыбке его, по приговорке глупой: "Ехали бояре". Кто такой Пеликан? Что за прозвище дурацкое, птичье? И не просто птичье - Сорока или Орел, а экзотическое, броское. Леднев зовет его по-человечески: Григорий Львович. Но Пеликан вроде бы обижается, во всяко.м случае, делает вид, что обижен. Зови меня птичьим именем - и все! Вот нос у него, конечно, здоровущий может, оттого?.. Он появляется и исчезает как бог на душу положит: только-только возник, а через пару часов его и след простыл. Но идет параллельным курсом с Ледневым и Игорем, в те же края движется. Игорь спрашивал его, кто он такой и откуда. Смеется, отшучивается: "Пеликаны - птицы вольные, южные"... Странный человек. Да, хорошо, что вспомнил: - Павел Николаевич, а кто в Лежневке? - Не понял тебя. - Красные или белые? - А хоть зеленые - все люди. Ну уж так! У Игоря на этот счет другое мнение имелось. - А все-таки? - Не знаю, Игорек. Придем - посмотрим. - Не поздно ли будет? - Кого ты боишься? Красных? Белых? - Зеленых...
– буркнул, не желая объяснять в тысячный раз, чтоб не возвращаться к утомительному старому спору. Старику только повод дай... Забавно; сколько они идут, а все как-то получается, что ни белых, ни красных в лицо, так сказать, не встречали. В какую деревню ни зайдут - пусто, никто постоем не стоит. Объясняют: были, вот-вот снялись. А кто был? Когда одни, говорят, когда другие. А какие лучше? Молчат, мнутся. Это-то понятно, боятся прохожих людей. Скажешь: красные хороши, а вдруг белым донесут? И наоборот. Люди... По-ледневски: выжить хотят. Сказал о том Пеликану, а он смеется. - Ишь, чего придумал, ехали бояре! Они, брат, честнее нас с тобой живут и жить будут. И молчат, потому что врать не хотят, а как по правде - не знают еще. Игорь ему напомнил услышанное: - У стариков Чеховых двух дочерей белые запороли. А Пеликан опять смеется. - Верно! Так в деревне, ехали бояре, красных пока не было. Вот они и не знают, сколь дочерей те запорют. Игорь возмущался: - Ну, знаешь, говори, да не заговаривайся! А Пеликан смотрел на него хитрым глазом, другой сощурив до щелочки, спрашивал вроде начальнически: - За красных страдаешь, милок? И весь разговор. Ах, Пеликан, Пеликан, Григорий Львович... Старик Леднев, профессор исторический, заворочался, устраиваясь поудобнее, сказал сонным голосом: - А не мудренее ли утро вечера? Ложись, Игорек, спи, родной, завтра ра-ааненько разбужу, чуть свет.
– И захрапел. Засыпал, он всегда, как младенец, ни о какой бессоннице не слыхал, пилюль в котомке не носил. А Игорь не спал. Закрыл глаза, потом снова открыл и увидел другой лес, еще светлый, предвечерний, прозрачный, и тропинку, протоптанную сотнями ног, и сломанную скамью, и рогатку березы. Дома он уже был, дома.
3
Что все это было? Сон наяву? Расшалившаяся фантазия? Воображение, столь же болезненное, сколь и богатое?.. Или иначе. Традиционное путешествие во времени? Шаг в другой мир? Сложная наведенная галлюцинация?.. Если бы Игорь Бородин любил научную фантастику, то он запросто мог бы применить такие термины, как, например, "нуль-переход" или еще почище "нарушение целостности пространственно-временного континуума". Щедрые на выдумку фантасты лихо объяснили бы все и вся, подвели бы научную базу - на уровне доброй гипотезы, навсегда заклеймив случившееся, как, скажем, "эффект Бородина". Каково, а? А в общем-то никак. И ответ на естественный вопрос - что все это было? увы, не существовал. Игорь и не задумывался над объяснением, просто шел к березе и... Кстати, береза, как оказалось, прямого отношения к переходу не имеет. Однажды, опасаясь, что встретит родителей, возвращающихся с работы, что начнутся вопросы: куда? зачем? когда вернешься?
– Игорь ушел в прошлое прямо из дома, из собственной комнаты. Не в березе дело - в самом Игоре. В чужую память можно путешествовать с любого вокзала. Просто с двойной березой связано самое первое путешествие, а Игорь всегда был склонен романтизировать приметы места... Но между тем контрольная грянула в свое время, то есть в наше - время памяти Игоря и Валеры Пащенко, у которого память была похуже, чем у приятеля: плохо он запоминал формулы, всякие физические законы, считал себя прирожденным гуманитарием. Однако списал все умело, без ошибок, не вызвав никаких подозрений у физика. А уж радости-то потом!.. Хлопнул Бородина по плечу. - Это дело надо отметить. - Каким образом?
– заинтересовался Игорь, поскольку пащенковская формулировка наталкивала на известный вывод. Но спортсмен Валера Пащенко остался верен себе. - Есть предложение, - сказал он.
– Идем в гости. - К кому? - К Наташке Яковлевой. Это предложение стоило обдумать. - Повод? - А так. Хороший повод, убедительный. -У тебя что, сегодня тренировки нет? - Угадал! Так идем или как? - А не выгонит?
– все-таки усомнился Игорь. - Нас?! Хо-хо! Она будет рада неземной радостью, ибо...
– Тут он задрал к небу указательный палец, значительно потряс им где-то на уровне второго этажа, но разъяснять свое "ибо" почему-то не стал.
– А к ней, между прочим, подруга прирулила. - Что за подруга? Откуда знаешь? - Ответ первый: с подружкой Натали купалась в море. Ответ второй: сама сказала. - Убедил. Тронулись. И тронулись, благо идти недалеко. А к березе Игорь решил позже пойти, не уйдет от него путешествие... Семнадцать лет, славный возраст, его понять надо. И Натали, одноклассница милая, недурна собой, волнует сердца свэрстников-акселаратов, а уж подруга, загадочная незнакомка с черноморским загаром - тут, как говорится, без вариантов, тут двух мнений не существует: спешить, знакомиться, побеждать, немедля, немедля. "И очи синие бездонные цветут..." - А куда ты в последнее время исчезаешь?
– нарушил молчание Пащенко, не ведая, что вторгся в хрупкий мир грез о Прекрасной Даме, расколол его своим приземленным вопросом. Почему Игорь и был сух: - Не понимаю, что ты имеешь в виду...
– Что ни вечер - ищи тебя, свищи. - Гуляю. - Один? Или кое с кем? Игорь вовсе не собирался посвящать друга, даже самого близкого... во что?
– ну, скажем, в тайну двойной березы. Нет, серьезно, то, что происходило в чужой памяти, принадлежало только ему и никому больше, никто не имел права даже заглянуть в мир, обретенный Игорем, да что там заглянуть - краешком уха услышать, что он есть, этот мир. Да и есть ли?.. - Один. И кое с кем. С любопытной Варварой, помнишь, что стало? - Не хочешь - как хочешь.
– Пащенко не обиделся. Он вообще не умел обижаться, счастливый человек. И не то чтобы держал себя этаким гордецом, а просто не видел в обидах смысла: чего зря дуться, когда жизнь прекрасна, и на городских соревнованиях установил личный рекорд - два метра пять сантиметров со второй попытки, и кубок завоевал, и погода улыбается, и все девушки будут наши. Конечно, кое-кто назвал бы Валерку человеком с примитивной нервной организацией, но Игорь-то лучше других знал, что это не так, что Пащенко просто добрый и умный парень, для которого радость - нормальное чувство, естественное состояние. А люди с тонкой нервной организацией по любому поводу психуют, сохнут от злости к ближним и дальним и выпендриваются тоже по любому поводу. Игорь, увы, не лишен был некой тонкости этой самой организации, и она доставляла ему немало хлопот. Во всяком случае, Валерке он завидовал искренне. Как только подошли к Наташиной двери, Пащенко, ничтоже сумняшеся, затрезвонил в дверной электрический колокольчик, поднял тревогу в квартире. И когда Наташа открыла, заорал победно: - Принимай гостей, коли не шутишь! Наташа, могучая блондиночка, ростом под стать иному парню, хорошенькая, хотя и несколько кукольная - ведь бывают же куклы-гиганты, а?
– оглядела улыбающегося Пащенко и Игоря заметила, сказала мрачно: - Какие уж тут шутки... Ну, заходите, раз явились. Будь Игорь один, повернул бы назад немедленно, не стерпел бы такого тона. Но Пащенко чужд был светских условностей: сказано "заходите", значит, зайдем. И танком ринулся в квартиру, выясняя на ходу: - Кто дома? Одна? А где подруга? Ах, здесь... Так чего ж врешь, что одна?
– И влетел в комнату, - Здрасьте, здрасьте, меня Валерой зовут. А из кресла - навстречу - и впрямь Прекрасная Дама, загорелое существо семнадцати лет, тоже блондинка, но значительно меньших габаритов, очи голубые, ланиты смуглые, уста, естественно, сахарные... - Настя. - И мне очень приятно, - забалагурил Пащенко, закрутился по комнате, забегал из угла в угол.
– А вот, рекомендую, мой лучший друг Игорь, чистейшей души человек, интеллектуал и дзэн-буддист, достигший невероятных глубин погружения. Наташа - она-то Пащенко наизусть знает - прислонилась к дверному косяку, улыбалась, а Настя, несколько оглушенная, спросила: - Погружения куда? - В нирвану, - захохотал Пащенко, - в таинственные недра подсознания, в глухие леса седьмой сигнальной системы. Настя смотрела на Игоря с явным интересом. - Вы и вправду дзэн-буддист? - Да шутит он, дурачится, что вы, не видите?
– сказал Игорь и сел в кресло. Настя ему понравилась. - А-ах, шутит, - облегченно вздохнула Настя. Судя по всему, она страшилась непонятного, предпочитала ясное, реальное, земное.
– Ну, а то, что вы Игорь, это не шутка? - Истинная правда... Пошел разговор о том о сем, о минувшем лете и грядущей зиме, об увиденных фильмах и услышанных дисках, ни к чему не обязывающий, но очень приятный разговор, вполне светский, если это понятие вольно отнести к не очень светскому возрасту собеседников. С Настей у Игоря много общего сказалось: и стихи она любит, и джаз предпочитает, и русской историей интересуется. Так все преотлично шло, как Пащенко, невежа и торопыга, возьми и спроси: - Натали, а когда родичи вернутся? Наташа на часы взглянула, прикинула: - Мама должна через полчаса быть. А что? - Сматываемся.
– Пащенко вскочил с кресла. - С каких пор ты моей мамы боишься?
– удивилась Наташа. - Я ее не боюсь. Я не хочу ей лишний раз мозолить глаза.
– Бесхитростный Пащенко своим заявлением выдал тайну: выходит, он слишком часто мозолит глаза Наташиной маме, то есть нередкий гость в ее доме. Другое дело, что тайна эта давным-давно Игорю известна, и не только Игорю - всей школе. Ну, а Настя... Причастный к чужой тайне, Игорь не прочь был создать именно так: создать!
– свою. Общую с Настей. А значит, Пащенко и тут помог ему. Сейчас они уйдут от Наташки, Пащенко, как лучший друг, друг тактичный, скроется с глаз долой, а Игорь пойдет провожать девушку. Осень, падают листья, ветер кружит их по асфальту... Лирика!.. Мало ли что возможно осенним вечером... Так и получилось. Правда, Наталья чуть-чуть подулась: как, ее бросают? И даже лучшая подруга, которая, кстати, пришла к ней скоротать вечер, вдруг поддалась необъяснимой панике, тоже спешит неизвестно куда. Но Наталья умная, ей ясно стало, куда спешит подруга. Вернее, зачем. Пащенко распрощался с Игорем и Настей у подъезда, согнулся пополам, пополоскал у ног воображаемой шляпой, подмел пыль с асфальта воображаемым пером и с воплем "Адью, ситуайе-ны!" исчез в осеннем сумраке, чтоб не сказать - мраке. - Где вы живете, Настя?
– спросил Игорь, потому что с чего-то надо было. начинать. - На Кутузовском. Я еду до Дзержинки, а оттуда - на маршрутке. - Но ведь еще довольно рано, - стараясь быть небрежным, сказал Игорь. Может, погуляем?.. И вдруг - в старых романах написали бы: "как молния сверкнула в мозгу юноши!" -он сообразил: у него же нет времени!.. За весь вечер Игорь ни разу и не вспомнил о старике Ледневе, который остался там, один, в осеннем лесу у проезжей дороги... Даже Настя почувствовала, что с Игорем что-то случилось, но не спросила ничего, лишь взглянула с тревогой. - Простите меня, Настя, - глухо сказал Игорь.
– Я не могу вас проводить. Мне очень Жаль...
– И замолчал, ожидая, что сейчас произойдет непоправимое - она повернется и уйдет и будет права. Во всяком случае, он бы на ее месте так и поступил. Но, к счастью, Настя-то пока была на своем месте. Она не повернулась и не ушла, а спросила: - Вам надо спешить? Игорь обреченно кивнул. - Идите. Я сама доеду. Не волнуйтесь. Она смотрела на него, будто чего-то ждала. - Простите меня, Настя, - повторил он.
– Я очень хочу вас видеть. Можно я вам завтра позвоню? Ну, когда бы еще Игорь рискнул так сразу, ничуть не стесняясь, сказать все, что думает, что чувствует сейчас? Да никогда, не было с ним подобного. А тут то ли волнение, что потеряет он ее, помогло, то ли странная его раздвоенность: и хочется остаться, и старик Леднев ждет - и подготовила то, что он сказал. И Настя тоже не подкачала. - Конечно, позвоните. Я буду ждать. Телефон вам Наташа скажет, я ее предупрежу.
– Вот тут она повернулась и пошла, не оборачиваясь: все-таки надо марку поддержать, именуемую женской гордостью. Или женской независимостью. А Игорь смотрел ей вслед и уже, пожалуй, не видел ее. А видел внутренним, что ли, зрением?
– лес, темный, по-ночному прохладный, узкий покрасневший край неба на востоке: подымалось солнце.
4
Каждый раз, вечером, старик Леднев грозился встать первым, бог знает в какую рань, и беспощадно будить Игоря. Не получалось. Леднев еще похрапывал, с головой накрывшись необъятным брезентовым плащом, а Игорь уже разжигал костерок на месте вчерашнего, на остывших за ночь угольях, набирал воду в ручье или роднике - ночевать старались неподалеку от воды - и тогда сам беспощадно расталкивал профессора. Вот и нынче приладил Игорь над костром закопченный котелок, медный, луженый, куда тяжелее алюминиевых - современных Игорю, стащил с профессора плащ. - Павел Николаевич, подъем! Профессор скукожился на сухом лапнике, колени к подбородку подтянул, руками их обнял, глаз не открывал. Однако сказал: - Сейчас, сейчас... Отыди от меня, изверг. - "Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало..." - Игорь не врал: солнце давно поднялось над верхушками деревьев, высветило, выжелтило траву в лесу, грело. День обещал быть теплым, а то и жарким. - Я же сказал: сейчас... Русского языка не понимает, охломон...
– плаксиво затянул Леднев. Вдруг открыл один глаз, левый, уставил его на Игоря.
– Заварку насыпал? - Не велено было. - То-то!
– Споро сел, как ванька-встанька, пятерней лицо утер - умылся вроде.
– Закипела? - Кипит...
– Игорь всегда с любопытством наблюдал за процессом утреннего оживления старика Леднева, именно оживления, другого слова не подберешь. Толькотолько лежал трупом, и - бах!
– живой и деятельный, будто и не спал вовсе... Леднев чай сварил, заварки его драгоценной никто не трогал, вот он и доволен был, даже несколько разнежен. - Куда ты так торопишься?
– только и спросил. - В Лежневку вашу. - А там тебе чего? "Че-го"... Профессор называется. - Может, Пеликан подгребет... - Он тебе что говорил, Игорек? - Говорил: до города увидимся. - У-у, до го-о-орода... Эдак он в любой момент способен объявиться. Хоть сейчас. - В Лежневке он будет, - упрямо сказал Игорь. - Надежды юношей питают... А вот как ты мыслишь, Игорек, не супостат ли наш Пеликан, не тать ли ночной? Вот кличку разбойничью носит... Попробуй разбери старика: то ли он шутит, то ли всерьез считает Пеликана разбойником. - Вздор вы несете, Павел Николаевич, и сами о том знаете. - Почему вздор?
– Старик поел, попил, теперь сидел, жизнью наслаждался. А когда он в таком состоянии - Игорь заметил, - то склонен праздно философствовать.
– Вот, к примеру, где он бродит? Почему не с нами, коли ему в город надо? - А может, ему еще куда надо? - Допустим, А зачем скрытничает? Отчего бы ему не поделиться своими планами с двумя добрыми странниками? - С вами поделись... - Обижаешь, Игорек. В своей многотрудной жизни я еще никого не выдал, не предал, на тридцать сребреников не льщусь, ныне их только на рюмку водки и достанет, а ранее, до пролетарского переворота, мне жалованья хватало. При слове "переворот" Игорь поморщился: слабоват профессор в политграмоте, терминологию путает. - Все на деньги меряете? - А идеалы нынче бесплатно дают. С одной стороны: кто был ничем, тот станет всем. А с другой: отстоим святую Русь от посягательств черни. Какой идеал тебе по душе, а, Игорек? Игорь усмехнулся. - Первый, конечно. - А папаша-то инженер, то есть буржуй. Как совместить? - Отец мой так же думает. - Хотя новой России инженеры понадобятся: строить-то придется... А вот как насчет профессоров? - И без них не обойтись, думаю. - Выходит, и я пригожусь государству рабочих и крестьян! Ах-ах, я роняю слезу от умиления... Значит, я тоже за первый идеал. А Пеликан? - А что Пеликан? - Ты, Игорек, про его идеалы что ведаешь? А что ведает Игорек? Ничего не ведает. Темен Пеликан, аки нощь. Ни красный, ни белый, ни серо-буро-малиновый. Хитрит, темнит, но за всем его балагурством, за шуточками да ужимочками скрывается что-то серьезное - это ясно. Конечно, можно спросить напрямую: за кого ты? Ну, спросил однажды... А в ответ получил; "За маму с папой". Игорь не очень перед Пеликаном раскрывается. Не мальчик, о правилах конспирации наслышан. Тем более легенда однозначна: сын интеллигентных, хотя и набогатых родителей, целый год жил у родственников в Ростове, идет в Москву своим ходом, потому что поезда теперь вещь ненадежная, пешком быстрее и проще, да и землю посмотреть хочется. А то что в Москве видал? Дом да гимназию... По такой легенде ни красным, ни белым быть не стоит: биография не позволяет. Но вот сочуствовать... А кому? Ну, тут Игорь чувств не скрывает. Кстати, легенды у них со стариком похожи. Тот тоже в Москву топает - аж из Царицына, теперешнего Волгограда. Застрял там у родственников покойной жены, а у них самих семеро по лавкам. Лишний рот в тягость. Вот и пошел профессор истории своими глазами историю поглядеть. Конечно, не легенда это, в отличие от Игоревой, а правда. Старику Ледневу скрывать нечего. Хотя... Убеждений его, по-ледневски идеалов, Игорь не ведает. Так и ответил: - Я и про ваши ничего не знаю. Засмеялся меленько, будто Игорь что забавное сказал. - Мои идеалы давным-давно плесенью покрылись. Когда в Москву придем - если дойдем, - я тебе их презентую в отпечатанном виде. В типографии Московского университета. Называются "Смутное время". - Учебник? - Ошибник, прости за каламбурство. Писал о смутных днях в государстве российском, а как дожил до них, смотрю, не о том писал. Вот она, смута...
– Он обвел короткими ручками вокруг себя. Но вокруг был лес и смутой не пахло. Игорь знал: когда Леднев впадал в патетику, лучше разговор прекращать. Слишком много слов... Дошли до Лежневки быстро, солнце только-только за полдень перевалило. Деревня лежала, соответствуя имени, на двух длинных и плоских склонах, вроде бы сбегала со взгорья, а внизу река текла, узенькая и голубая. И еще церковка на самом верху торчала, как сахарная голова, слишком богатая для такой деревушки церковь - каменная, шатровая, белая, с выложенными красным кирпичом кокошниками, с красными же поребриками, с синими куполами. Деревня была - из собственной памяти. Точно такую - или похожую?
– Игорь видел на картине в Третьяковке. На чьей картине, не помнил, но деревня, выписанная ясно и чисто, с проработанными деталями, запала в память и вот теперь будто возникла перед Игорем - хоть в раму вставляй. Старик Леднев остановился, привычно перекрестился на еще далекую церковь, сказал тоненько: - Однако...
– Покосился на Игоря: как он? А Игорю тоже все красивым показалось. Только креститься - увольте, это уж никакая легенда не заставит. - Тихо чего-то, - проговорил. - В полях все, - объяснил Леднев. Возможно, и так. Игорь плохо разбирался в сельском хозяйстве, тем более в эти давние годы, когда, как помнится, лошаденка заменяла и трактор и комбайн. - Ну, с богом и со словом божьим.
– Старик Леднев набрал воздуха, как будто собирался нырнуть, и покатился по дороге, треща и даже, казалось, гремя плащом. Обернулся: - Авось приютят калик перехожих... Хотя мужиков-то нет. Повыбили мужиков-то, позабривали в защитников. А баба - она разве что может?.. Сильно не нравилась старику Ледневу деревня. В такой деревне, дело ясное, особо не погостюешь, того и гляди - бани не истопят. - Почему нет мужиков?
– стараясь быть равнодушным, спросил Игорь.
– Вон один стоит... В конце улицы, вальяжно облокотившись на забор, улыбаясь в сто зубов, чистый и бритый, стоял Пеликан. - С прибытием вас, гости дорогие! И тут, как по сигналу режиссера, откуда-то вынеслись на улицу собаки разных мастей, завизжали, залаяли, помчались по колеям, а какие-то и задержались, начали пришельцев обгавкивать. И то из-под одного забора, то из-за другого стала появляться детвора, в основном мальчишки, босиком, в латаных и просто дырявых портках, а маленькие, сопливые - совсем без порток, кто о рубашонке, кто без оной. Стояли, смотрели на Леднева с Игорем. И то ли порыв ветра тому виной, то ли - Игорь уже склонялся к этому - так было задумано, но бухнул языком колокол на колокольне, разок бухнул и замолчал. А Пеликан стоял и улыбался. Чистая мистика!.. Старик Леднев на всю эту фантасмагорию поглядел, глаза к небу поднял, истово перекрестился. - Что это вы, Григорий Львович, устроили? - А что я устроил, Павел Николаевич, профессор наш разлюбезный? - То никого-никого, а то... И Игорь на Пеликана просительно смотрел, требовал ответа на тот же вопрос. - Случайность, - хитро усмехнулся Пеликан, подмигивая Игорю.
– Пустое совпадение, ехали бояре. А неужто вы, драгоценный Павел Николаевич, в сверхъестественное верите? Не верьте, бога нет, вон и Игорь вам подтвердит. Да вы и сами так считаете, ведь считаете, не спорьте, милейший вы человек...
– Тут он подхватил малость ошарашенного Леднева под ручку, под железно-брезентовую десницу, и повел к избе, опять-таки оборачиваясь и подмигивая Игорю.
5
Изба была как изба, не лучше и не хуже других, в которых им уже приходилось ночевать, а порой - это уж какие хозяева попадутся - и делить стол. Игорь посмотрел по сторонам, прикидывая, откуда могут появиться в нужный момент очередные персонажи придуманного Пеликаном спектакля. Однако, неоткуда. Ни одной двери, кроме той, что вела о сени. Пеликан поймал взгляд Игоря, усмехнулся. - Не жди, никого нету. Хозяин с утра в лес ушел. - А остальные? - В поле, - повторил Пеликан слова старика Леднева.
– Народу мало. Бабы да старики. - А мужики где?
– сварливо спросил Леднев, еще, кажется, не пришедший в себя после уличного представления. - Кто в красные подался, кто в белые, кто в зеленые. Деваться некуда, ехали бояре... - А хозяин? - Старик. Восьмой десяток потек. Только грибом и сыт. Леднев сел на лавку, подобрал полы плаща. На лице его читалось неодобрение. - Бедно живут... - А то!
– подтвердил Пеликан.
– Придется вам нынче попоститься, Павел Николаевич. Деревенька беднейшая, не чета Ивановке. Леднев, не вставая, потрогал ладонью печь: холодная. Вздохнул. - Я что? Я ничего. У нас тем более сало есть. - Тогда поешьте его сейчас, Павел Николаевич, а то вот-вот хозяин вернется, так они здесь сала даавно не видывали... - Это как?
– не понял Леднев.
– У нас на всех хватит. Анна из Ивановки, вы ее помните, Григорий Львович, солидный кус отломтила. И тут Игорь не без злорадства узрел, как Пеликан краснеет. Узрел и понял, что стыдно Пеликану-великану, хитрому и умнющему мужику, за свою промашку. Считал: профессор, мол, только о себе и заботится, до остальных ему дела нет. Дела-то ему до остальных, может, и нет, не вспомнит он о нынешнем хозяине никогда, имени в памяти не удержит, но жрать тайком, не поделиться с голодным... Нет, дорогой Пеликан, плохо вы о профессоре думаете! Игорь - уж на что юмористически к нему относится!
– такой ошибки не сделает, знает точно, что Леднев - добрый и отзывчивый человек, да и воспитан папой-землемером в лучших традициях. - Извините, Павел Николаевич, - сказал Пеликан.
– Неловко пошутил. А видеть вас рад душевно, соскучился, честное слово. Устали с дороги? - В некотором роде.
– Леднев казался несколько растерянным от непривычной вежливости Пеликана, не баловал их тот изысканными оборотами, а над стариком так и вовсе посмеивался. Правда, беззлобно. - Небось, о баньке размечтались? Так это доступно, ехали бояре. Вода и дрова есть, а топится она с утра. Сейчас туда, поди, и войти страшно... Однако рискнули. Игорь не испугался предупреждения Пеликана, выдержал положенное в африканской жаре и теперь сидел с Пеликаном на шатком крыльце, расстегнув рубаху до пупа, дышал. Именно так: дышал, и ничего больше, потому что после парной одного лишь и хочется - отдышаться на свежем, обманно холодном воздухе. Старик Леднев ушел в комнату, влез на печь, давил храпака, видел во сне прекрасное смутное время, когда все было ясно и просто: вот одни бояре, вот другие, вот самозванец с поляками... Не то что сейчас! - Как бродится, Игорь?
– спросил Пеликан. Он облокотился о верхнюю ступеньку, подставив ветру могучую, покрытую густыми черными волосами грудь, разбросал по земле босые ноги в белых подштанниках. Игорь скептически глянул на свои - тощие, хорошо еще, что загорелые и тоже малость волосатые. Про трусы его и Пеликан и профессор уже спрашивали, домогались: что за мода, откуда такая невидаль? Чего-то объяснил, придумал про Европу, про парижские силуэты. А дело в том, что, собираясь сюда, отыскивая рубаху и брюки попроще, "вневременные", не подумал совсем, что трусов Россияматушка в те годы не знала, куда позже они появились. Вот и пришлось выкручиваться... - Чего молчишь, Европа?
– поддел-таки его Пеликан, не утерпел. - Нормально бродится, Пеликан. - А зачем тебе это нужно, ответь-ка? Точный вопрос! Пеликан и сам не подозревает, что попал в яблочко. Зачем он здесь, Игорь Бородин, мальчик-отличник, благополучный отпрыск благополучных родителей? Что он потерял в это смутное время? И ладно бы польстился на пресловутую романтику, пробрался бы в Первую Конную или к Котовскому, скакал бы с шашкой наголо на лихом коне. Или в неуловимые мстители подался бы. А то в Среднюю Азию, в барханы, с винчестером: по басмаческим тюльпекам - огонь!.. Так нет, бредет по срединной Руси, белых не видит, красных не встречает, ведет долгие и довольно нудные разговоры с ветхим профессором, соней и обжорой, в бане вот, моется... Зачем его сюда понесло? Игорь и сам толком не знал. Только чувствовал, что в хождениях своих с профессором, во встречах с Пеликаном, таинственным и до ужаса манящим к себе человеком, в коротких - на полуслове- разговорах с теми, кто встречается им на пути, в деревнях или прямо на проезжей дороге, в слепых поисках этих обретает он что-то, чего не хватало ему в жизни. Не героику ее, нет, хотя и не прочь бы встретиться с какой-нибудь засадой белых, чтоб постреляли (над головой!), а то и в плен взяли, в холодную кинули (ненадолго!) - жив еще в нем былой восьмиклассник. Но если не будет с ним такого, не расстроится он, точно знает, Другое ценнее. Что другое - этого он пока не мог сформулировать. Даже для себя, не то что для Пеликана. Так и ответил: - Не знаю, Пеликан, пока не знаю.
– Спохватился и добавил: - Ну, а вообщето я в Москву иду, к родителям. - В Москву и попроще можно. Поездом, например. Ходят поезда, хоть и редко. А все быстрее добрался бы. - Быстрее мне не нужно. - Вот и я чувствую. Темнишь ты что-то. - А ты, Пеликан, не темнишь? - Я? Господь с тобой! - Сам недавно сказал: бога нет... А вот кто ты такой, какого цвета тайга. - Цвета я обыкновенного, ехали бояре, - хмыкнул Пеликан и почесал грудь. Черного, как видишь. Таким мама родила. Да и папаня брюнетом был. - Так и я тебе могу ответить. Иду, мол, потому что ноги дадены. Смотрю по сторонам, раз глаза есть. - Тут ты не соврал: хочется тебе по сторонам смотреть. Глаза-то широко раскрыл. - Да что я вижу, Пеликан? Тишь да гладь... - Везло, брат, счастливец. - Раскрывай глаза, не раскрывай - кроме красот природы, ни черта не увидишь. - Вот ты как заговорил, парень... Жаль. Я считал тебя умнее. Игорь обиделся. Пеликан понял это, однако сказал: - Сидим мы с тобой, два здоровых мужика, ну, я поздоровее, не в том суть, ехали бояре, но сидим и ни хрена не делаем, пузо солнышку подставляем. А ты вокруг погляди. Что видишь? Нищета вокруг, дорогой Игорек, нищета беспросветная. Здесь белая гвардия, серебряный полк полковника Смирного прошел, все подчистую подобрал. Вон в той избе, видишь, где солома на крыше прохудилась, петух был, один петух на всю деревню, курей не осталось. Так серебряные орлы чего учудили, когда всю жратву враз вымели? Словили петуха - и ну сечь его. За то, что курей, подлец, не уберег. И что ты думаешь? Засекли птицу. По счету - на двадцать втором yдаре богу душу отдал, прости, ехали бояре, что опять бога помянул... - Ты это к чему?
– осторожно спросил Игорь. - А к тому, что, помимо глаз, тебе еще и мозги вручены. Чтоб думать и выводы делать. Лучше правильные. - Какие же здесь выводы?.. Гады они, твои серебряные орлы...
– Игорь очень старался быть бесстрастным, но не сдержался, выдал себя - злость прорвалась, и Пеликан ее заметил. - Во-первых, не мои они, я-то себя орлом не считаю, именем другой птицы зовусь. А мыслишь верно: гады. И не потому, что петуха жалко. Он один в деревне погоды не сделает, хотя, может, для ребятишек здешних петуха того лучше б сварить. Но поскольку у нас с тобой птичий разговор завелся, то я об орлах спрошу. Не высоко ль они залетели? Состояние у Игоря сейчас - прямо в драку бросайся. Вывел его из долготерпения Пеликан, своими подковырками, вывел тем, что сам дурачком представляется и Игоря таковым держать хочет. А черт с ней, с конспирацией, с легендой затруханной, сил нет ахинею слушать! - Вот что, Григорий Львович, - так и назвал вопреки просьбам, - хочешь знать, что я об орлах думаю? Пожалуйста. Отлетались они, недолго осталось. За что они сражаются? За белую идею? Нет такой идеи! Они Русь отстаивают, отвоевывают. А от кого? От краснопузой сволочи? Так краснопузая сволочь - Русь и есть. Значит, не за Русь, не за идею они воюют, а за себя, за свои права и привилегии. И не понимают, что безнадега это...
– В запальчивости употребил школьное слово, любимое слово Валерки Пащенко. А Пеликан послушал, головой покивал и спросил: - Все они? Старая школьная шутка, Игорь ее не раз применял. Когда кто-нибудь соловьем зальется, начнет трепаться, то прервать его бессмысленным вопросом, к делу не относящимся, и тот сразу же запнется, недоумевая, начнет выяснять суть вопроса. Так и Игорь затормозил на полном скаку. - Кто "все"? А вопрос, оказывается, был со смыслом. Пеликан пояснил: - Все поголовно за привилегии сражаются? И солдатики? Игорь сообразил, что зарвался. В самом деле. Какие у солдат, то есть бывших крестьян, привилегии?.. - Ну-у, солдаты в большинстве своем мобилизованы. - То-то и оно. А ведь воюют. И неплохо воюют, как и все делают, за что русский мужик берется. - Одурманены пропагандой. - А что ж они красной пропагандой не одурманены? Или неубедительна? Казалось бы, куда там: мир, земля, воля, хлеб - все ваше, берите, распоряжайтесь! Они же, распропагандированные, за своих бывших хозяев бьются, жизни кладут. Тут, браток, не так все просто, как кажется... А думаешь ты верно, хотя и сыроват, сыроват. Ну, это наживное... Так что не греши на свои глаза. Они у тебя в нужном направлении смотрят.
– Встал, потянулся с хрустом и в доме скрылся. А Игорь остался во дворе. Пошел к баньке и сел там на завалинку. Стыдно ему было. А еще историком собрался стать, косноязычный! Не сумел объяснить Пеликану даже не смысл белого движения - смысл-то на поверхности лежит, - а достаточную пока жизнеспособность его. Восемнадцатый год на дворе. До Москвы и Петрограда - версты немеренные. Деревни - одна другой глуше, бедность изо всех дыр прет. Пока мужик разберется, за кого сражаться стоит, он, не исключено, голову сложит в бою со cвoим же братом-мужиком. Но ведь скоро разберется, до конца все поймет - сам поймет, и разъяснят ему. Кто разъяснит? А нагайки командирские. А ночные расстрелы. А лихая удаль белых гвардейцев, которым уж и живых людей не хватает - петухов пороть начали. Людей-то они не только порют, но и вешают и стреляют... Вон в Ивановке, рассказывал Федор, хозяин избы, где они с Ледневым ночевали. Прошел через них полк, может, как раз того полковника Смирного, и для показу комиссара плененного в деревню привел. Привязали комиссара, как князя Игоря, к двум соснам за обе ноги и... Ну, день-два еще погужевались в Ивановке орлы, покуражились, поживились и ушли верхами. А половинки комиссарского тела все на соснах висели. Даже Федор, а он германскую вынес, ногу на ней потерял, и то крестился, когда рассказывал. Говорил: жуткое дело, когда они на ветру раскачиваются... Вот это и есть красная пропаганда. И если бы ее еще словом подкрепить, кто б тогда к белым примкнуть вздумал?.. А чего ж ты, Игорек, не подкрепил? Ведь мог же, мог! Легенду свою замечательную бережешь? Грош ей цена, если будешь ходить по земле наблюдателем... Вечером, когда стемнело и профессор, вдосталь наговорившись с хозяином о высоком смысле крестьянской жизни, собрался на боковую, Пеликан поманил Игоря. - Выйдем-ка... Вышли. Встали у крыльца. Пеликан осмотрелся кругом - никого. Дверь в избу поплотнее прикрыл. - Ты вот что...
– начал, запинаясь, что было не очень-то в духе Пеликана, краснобая и балагура, каким его знал Игорь.
– Парень ты вроде правильный, ехали бояре, толковый парень. Разговор наш мы еще продолжим, время будет. А пока ты помочь мне должен, рассчитываю я на тебя, давно присматриваюсь, прицениваюсь... - Приценился? И почем я нынче? Хотел того или нет, случайно вышло, а сердитой своей репликой вернул Пеликану вдруг пропавшую у того уверенность. Он хохотнул даже: - В базарный день поторгуемся. Не продешевим, не бойся. А дело слушай, рот захлопни, уши раскрой. Я сейчас уйду, надо мне, а вы ночуйте. Спокойно здесь. Поутру в город тронетесь - тут близенько, к полудню дойдете. Так вот. Запоминай адрес: Губернаторская улица, дом четырнадцать. Хозяйка - Сомова Софья Демидовна. Запомнил? Повтори. Игорь повторил, но не утерпел и спросил: - Зачем мне это? - Тебе, пожалуй, на будущее сгодится, а мне сейчас треба. Найдете со стариком этот дом, вызовете хозяйку, скажете: Гриша прислал. Она вас пожить пустит. - Нам не жить надо. Переночевать - и в дорогу. - Придется пожить.
– Голос Пеликана стал жестким, колючим.
– Вспомни серебряных орлов и пойми: надо. Кстати, в городе как раз они и обретаются. Весь полк в полном составе. Так что будьте с профессором осторожны. - Делать-то что? - Делать?.. Найдется дело... Рассчитываю на тебя. Жди: посвистят тебе с улицы, покличут. Скажут: привет от Григория Львовича. И все объяснят. - А хозяйка? - А что хозяйка? Хозяйка - женщина добрая, она моей матери родней приходится, седьмая вода на киселе. Но кто я такой - не знает. Сам подставился, сам и получай. - А кто ты такой, Пеликан? Тот усмехнулся, уже невидный в темноте, спустившейся на деревню внезапно и сразу, почти без сумерек. - Пеликан - птичка вольная, теплолюбивая, она и осенью весну чует. Видал у Брема: нос у нее какой? А у меня не меньше...
– Протянул из темноты лапищу, похлопал по плечу, Игорь аж качнулся.
– Все будет, как ты хочешь, Игорек. А иначе сказать: как надо. Не все ж орлам летать, ехали бояре, надо и пеликанам место уступить. Ну, бывай! Профессору мои наилучшие... - Погоди!..
– почти крикнул Игорь.
– А ты-то сам появишься или как?.. И услыхал уже вроде издалека: - Куда ж ты теперь без меня....
6
Что говорит школьный учебник "Истории СССР" о событиях гражданской войны в восемнадцатом году? Стыдно - до чего мало и второпях. Так, общие факты почти без комментариев. Ни Ключевский, ни Соловьев, ни тем более Костомаров до этих времен не дошли. А жаль: они умели интересно писать. Факты, факты, факты... Хороший историк находит их, суммирует, и конечный анализ его точен и убедителен. Хороших историков готовят, к примеру, на истфаке в МГУ. А кто, скажите, проанализирует психологию людей, ну, хотя бы тех, кто сражался в гражданскую? Хотя бы того комиссара, которого казнили в Ивановке? Психология - дело литературы, а литература, увы, не столь точна, как история. С другой стороны, сказано: "Над вымыслом слезами обольюсь". А в пору над правдой слезами облиться, правда иногда куда страшнее вымысла. Нет, хороший историк все-таки должен быть и психологом, считал Игорь, ибо факты фактами, но за каждым из них - люди. Говоря высокопарно, творцы факта. Каковы люди, таковы и факты, такова История. Вот о чем поговорить бы с Пеликаном, который, к слову, тоже какую-то свою историю делает, шебуршится, а она, его история, сама собой в большую вольется, в Историю гражданской войны, в Историю великого времени, о котором в учебнике сорок скучных страниц. И все. Сегодня на уроке поднял руку. - Что случилось, Бородин? - Алевтина Ивановна, как вы к учебнику истории относитесь? Явно не поняла вопроса, но на всякий случай отшутилась: - С уважением, Игорь. А ты? - Хорошо, что у нас на уроках интересно. А ведь учи мы ваш предмет по учебнику, ничего, кроме тоски, не возникнет: железобетонно написано, ни одного живого слова... Игорь стоял у стола, Алевтина гуляла около доски, класс с интересом ловил: что же она ответит? А Алевтина - иного Игорь от нее и не ждал - не стала спорить, согласилась с очевидным. - Верно, скучноват учебник. Да и скороговорки там много. Но кто из вас на истфак пойдет, поднимите руки?.. Ага, один Бородин, простите за рифму. Один человек из класса - для меня уже приятно, теперь в историки мало кто идет. Однако тебе, Игорь, слабый учебник не помешал заинтересоваться историей? Нет. Как не помог он в том остальным. Значит, не в учебнике дело. Учебник, мил друг, нужен для того, чтобы пролистать его дома, вспомнить то, о чем педагог на уроке говорил, цифры и факты в памяти освежить. И не больше. Правда, это я по бедности так считаю. Хотелось бы, конечно, чтоб учебник истории читался, как иной детектив... Пащенко после уроков умчался на тренировку новые высоты одолевать. Наталья подошла к Игорю, спросила: - Тебе Настин телефон дать?
– Спросила с обидой: мол, почему приходится навязывать, почему сам не поинтересовался? А не поинтересовался, потому что не готов был. Шесть уроков отсидел, морально готовился. Это вам не шутка - подойти к однокласснице и, по сути, признаться, что ее подруга тебе не безразлична. Так что Наталья, сама того не подозревая, выручила Игоря. - Дай, пожалуй...
– Этак небрежно, взгляд из-под опущенных ресниц, сверху вниз, хотя с Натальей это плохо получается - сверху вниз. - Не хочешь, не надо. И нечего себя насиловать... Тут Игорь испугался, что переборщил, запричитал: - Ты что, Наталья, с ума сошла? За кого ты меня принимаешь?.. Давай телефон, не морочь голову, уж и пошутить нельзя. - С другими шути...
– Но телефон назвала, и Игорь записал его в книжечку на букву "н". А пришел домой - сразу и позвонил. На том конце провода - женский голое, приятный: - Слушаю вас. - Добрый день, здрасьте, будьте добры Настю... Стихами с перепугу заговорил. - Это я. - А это я. Игорем меня зовут. - Здравствуйте, Игорь. Рада вас слышать.
– Вот она, необязательная вежливость!
– Как ваши дела? - Дела прекрасны. Интересно, что она имеет в виду? Или опять вежливость? - Все вчера сделать успели? Ах, вон оно что... - Да, все. А как вы до дому добрались? - Спасибо, хорошо. - Еще раз простите меня за то, что не проводил... Ну и реверансы развели - как в кино! - Что вы, что вы, я же понимаю... Ничего ты не понимаешь, но пусть. - А что вы сегодня вечером делаете? - В принципе свободна. "В принципе" - это вариант защиты. Мол, не в принципе - занята, а так... - Вы не будете возражать, если я попрошу вас о встрече? - Попросите. Подставился, оказывается. Молодец, подловила! - Прошу. - Я согласна. Подъезжайте ко мне, на Кутузовский. Я вас буду ждать у Триумфальной арки. Знаете? Что же мы там, у арки, делать станем? Неужто в Бородинскую панораму поведет?.. - В котором часу вам удобно? - Сейчас четыре. Давайте в шесть? - Годится. В шесть у арки. В Бородинскую панораму Настя его, как ни странно, не повела. Попросила: - Вы не обидетесь, если я вас поэксплуатирую? - Буду рад. Интересно, от чего сейчас предстоит получить радость?.. - У нас в кухне ремонт. Соседи сверху протекли. Мама сказала, чтоб я купила две банки белил. А они, наверно, тяжелые? Игорь никогда не таскал банки с белилами, веса их не представлял, но энергично закивал в ответ: мол, ясное дело, тяжесть неимоверная, без мужской силы, сами понимаете... - Во-он хозяйственный. Через улицу... Банки оказались куда легче, чем предполагал Игорь, так что надрываться ему не пришлось. И все же, пока шли от магазина до дома, Настя постоянно проявляла женскую заботу, взволнованно спрашивала: - Вам не тяжело? Вопрос сам по себе бессмысленный. Ну, предположим, Игорь скажет: да, тяжело. Что она делать станет? Подхватит банку и понесет? Нет, такие сами тяжести не поднимают. Такие сами гвоздя не забьют, коня на скаку не остановят, в горящую избу не войдут. Для того у них мужчины существуют - влюбленные и безотказные. Но зато уж посмотрят - рублем подарят, тут классик прав. И этого, считал Игорь, для них вполне достаточно, ибо у него не хватало фантазии представить себе красивую - очень красивую!
– женщину, несущую, к примеру, банки с белилами. Сказано; где вы, рыцари? А рыцарь - вот он, Бородин фамилия. Силен, ловок, строен, неустрашим. Однако поинтересовался по пути: - Как дела в школе? Двоек нет?
– Этак шутовски, со смешком. А смысл в вопросе есть. Ежели плохо учится, значит, не без помощи рыцарей, которые иной раз и рады бы помочь, подсказать, дать списать, а не могут. Контрольная, например. Или у доски девушка плавает. Игорь хотел выяснить: не попадает ли учеба в тот же ряд, что и вхождение в горящую избу, остановка коня на скаку и ношение белил по Кутузовскому проспекту? - Какие двойки?
– Посмотрела, как рубль отняла.
– Я иду на медаль. Я иду на медаль. Ты идешь на медаль. Мы идем на медаль. - Пошли вместе? - Куда? - На медаль. Засмеялась. С чувством юмора полный порядок. - А вы что, тоже из несчастной категории "гордость класса"? - Из нее, будь она неладна... - Немного осталось мучиться. Меньше года... Ничего особенного: обыкновенное кокетство двух милых отличников. Ах, мы утомлены, мы измучены, нет нам отдыха!.. Между тем пришли. Прошествовали по двору - мимо песочниц, мимо юных мам и молодых бабушек с колясками, мимо вереницы частных автомобилей, мимо старых бабушек, сплетненакопительниц, сплетнераздавательниц - "Здравствуйте! Как поживаете? Добрый вечер!" - мимо каких-то ящиков, баков, темных туннелейподворотен, сложенных штабелями кирпичей и прочего, что так характерно для уютного понятия "двор", о коем мы давно забыли в наших новых просторных, архитектурно-элегантных кварталах. Игорь, впрочем, помнил. Он сам вырос в похожем дворе у Сокола и теперь смотрел на все с грустной улыбкой узнавания, с понимающе-томной улыбкой человека, который ненароком увидел свои детские короткие штанишки. Дома никого не было. - Мама будет позже, а папа в командировке, - сообщила Настя. Игорь отволок банки на кухню, которая смотрелась довольно грустно: закрытые газетами столики, шкафчики, плита, обернутый в тряпку фонарь под потолком, в углу - насос с распылителем - для побелки. Белил может не хватить, профессионально оценил Игорь: в прошлом году и у них ремонт был, кое-какой опыт имеется. Подумал: поделиться с Настей соображениями? Решил: попозже, перед уходом. Тогда появится повод приехать еще раз и еще раз побыть в приятной и необременительной роли рыцаря-банконоса. Предложил: - Может, в кино сходим? Но Настя предложение отвергла: - В следующий раз. А сейчас я вам сварю кофе, я замечательно варю кофе, и мы послушаем музыку. Отличный вариант! Лучше не придумать! Тем более что "следующий раз" уже обещан. Пили кофе - Настя, конечно, преувеличила свои способности, но разве в том дело?
– слушали музыку. Коллекция пластинок у Насти прекрасная. "Отвальная", как сказал бы Пащенко, что означало: увидеть и "отвалиться" замертво - от зависти и восхищения. Потанцевали, благо, он это неплохо умел, а уж она -и говорить нечего. Иначе быть не могло: умение "отвально" танцевать входило, по мнению Игоря, в заранее нарисованный им образ Насти, девицы-красавицы, святой покровительницы странствующего рыцарства. Впрочем, кое-что, как Игорь еще в прошлый раз углядел, из образа выпадало. Вот и сейчас; говорили, танцевали, коробку шоколадного "Ассорти" ополовинили все шло куда как гладко, а на прощание - он уже у двери стоял - Настя возьми да и спроси: - Вас что-то тревожит, Игорь, ведь так? Вот тебе и раз! Мама родная, любимая, папаня-инженер, лучший друг Пащенко, интеллектуал и прыгун в высоту, - никто не замечал. А девушка Настя с ходу заметила. А что заметила, спросим? Что нас тревожит, волнует, спать по ночам не дает? Вроде спим спокойно, без снотворного, так что, извините, замечать нечего... Ты хоть сам с собой не крути, товарищ Бородин, себя не обманывай. Отлично знаешь, что какой день уже живешь двойной жизнью, или, точнее, двумя жизнями. Один Игорь Бородин ходит на занятия в класс, зубрит уроки, смотрит телевизор, сидит в гостях у хорошей девушки Насти, перешучивается с другом Валерой, беседует с отцом о прочитанной книге. А другой Бородин, его тайный двойник, идет по Руси с котомкой, смотрит по сторонам, видит то, что видит, ищет смысл жизни. А может, себя он ищет?.. Зачем ты пошел туда, зачем перешагнул зыбкую границу двух времен? Что ты потерял именно в этот год, в эту осень, на этой дороге? Что тебе нужно от старика Леднева, от Пеликана? Приключений тебе не хватало? Да не любишь ты приключений, только тишком помечтать о них и способен, а как дойдет до дела... Кстати, похоже, что скоро дойдет и до дела: вспомни наказ Пеликана... А может, ты и вправду себя ищешь?.. Однако заданный вопрос требует ответа. - С чего вы так решили, Настя? - Вы как будто здесь и как будто вас нет. Не очень по-русски, но понятно. И, главное, верно. Ах, как радостно было бы поделиться с кам-нибудь, пусть с Настей, собственной тайной, мучающей, выматывающей, сладкой! Но нет, нельзя. И не потому, что не поверит. А потому, что не его это тайна - того Игоря Бородина, двойника, который еще не знает, зачем отправился в путь. Узнает ли?.. - Я здесь, Настя, только здесь, и мне отсюда и уходить не хочется.
– Вроде бы банальность сказал, а столько тоски в нее вложил, что Настя - сама того не ожидала!
– протянула руку и погладила Игоря по щеке, легко-легко, чуть касаясь кончиками пальцев. А он поймал ее руку и поцеловал. Вон какой смелый! - Я позвоню завтра, ладно? - Обязательно, Игорь. Я буду ждать.
7
Посмотрел на часы - десять, без пяти! В пору только до дому доехать, и то разговоров не оберешься: не позвонил, не предупредил, родители изволновались. Придется сегодня к березе не ходить, завтра пораньше проснуться и сбегать туда перед школой... Да ничего не произойдет: что сегодня, что завтра! Все равно он появится в прошлом как раз в тот момент, когда надо будет Леднева "оживлять", раньше незачем. В какой момент необходимо - в такой и появится, от желания зависит... И все-таки совесть мучает: будто изменил чему-то близкому... Вышел во двор. Куда идти? Ага, вон в те ворота, кажется. Когда проходил мимо ящиков и кирпичей, сложенных у заднего входа в какойто магазин, его окликнули: - Эй, парень! Остановился, посмотрел в темноту. В животе стало холодно, и будто камень повис. - Что такое? - Подойди сюда. Сколько их там? Двое? Трое? Пятеро? - Вам надо, вы и подходите. А мне некогда. Хорошая мина при плохой игре. Из темноты негромко засмеялись. - Да ты не бойся, не тронем. Маленький разговор есть. - А я и не боюсь. Пошел к ящикам на ватных ногах. Там сидело пятеро - не ошибся!
– парней, лет, пожалуй, по семнадцати-восемнадцати или чуть побольше, на вид вполне интеллигентных - в джинсах, в нейлоновых тонких куртках, двое в свитерах под горло. Сидели на тех же ящиках, курили, вспыхивали во мгле крохотные огоньки сигарет. Кто-то подвинул Игорю ящик. - Садись. Игорь сел, успокаиваясь, в ожидании какого-то любопытного разговора. Все равно родители уже волнуются, так что лишние десять минут роли не сыграют. А он сейчас на проспект выйдет, из автомата домой позвонит. - Сел. - Удобно?
– Вежливые ребятки. - Вполне. - Как тебя зовут? - Игорь. - Ну, а нас много, ты все равно всех не запомнишь... Говорил один, явно старший, остальные молчали, прислушивались. Говорил он спокойно, не повышая голоса, без всякой щенячьей приблатненности, столь популярной у обитателей темных углов любого двора, и поэтому Игорь совсем успокоился, даже пошутить себе позволил: - А вы придумайте себе общее имя. Мне легче будет. Его собеседник, парень в свитере, негромко засмеялся, и Игорь отметил, что засмеялся он один, другие промолчали. То ли не приняли шутку, то ли у них так положено. - Обойдешься, - сказал парень в свитере, - Полагаем, что мы больше не увидимся. - Как знать.
– Игорь старался поддержать легкий разгозор. - От тебя зависит. Ты Настю давно знаашь? Вот оно в чем дело! Настя им спать спокойно не дает. - Недавно. - Зачем ты к ней ходил? - А тебе-то что? - Не груби старшим, Игорь, это невежливо. Я повторю вопрос: зачем ты к ней ходил? - И я повторю: а тебе-то что? Щелк! Из сжатого кулака парня в свитере, как чертик из табакерки, выпрыгнуло узкое лезвие ножа. Спринг-найф, пружинная штучка. Игорь видел такой однажды у отцовского приятеля, вернувшегося из загранплавания... - Видишь?
– Парень медленно вытянул руку в направлении Игоря.- Это нож. Глаза давно привыкли к темноте, и казалось, что во дворе не так уж темно все видно, пусть не очень отчетливо. - Вижу, - сказал Игорь. Странная вещь: он не ножа испугался, он просто не мог его испугаться, ибо не было в его жизни драк с ножами, знал о них теоретически - из кино, из книг, и относился к ним как к чему-то невзаправдашнему, искусственному. А вот угрозы, прозвучавшей в голосе парня, он испугался - чуть-чуть, самую малость. Угроза это реально, это пахнэт дракой, а драться Игорь не умел и не любил. И не хотел. - Я тебя не обижу, я обещал, - напомнил парень, - но я не люблю грубости. Я показал тебе нож только для того, чтобы ты знал: я могу выйти из себя, и ты в том будешь виноват. Разговор казался каким-то книжным, придуманным. Где этот парень нашел себе модель поведения: спокойный тон, вальяжная поза, да и в отсутствии вежливости его не упрекнешь. - Я жду ответа, - повторил парень. И Игорь, вновь ощущая камень в желудке, тяжелый холодный камень, сказал через силу: - Она меня попросила помочь ей. Донести банки с белилами. - И все? - А что все? - Ты у нее задержался, Игорь. Может быть, ты помогал ей белить потолок? Один из парней, до сих пор молча куривший, не сдержался, хмыкнул, и тот, в свитере, резко повернулся к нему. Он ничего не сказал, но хмыкнувший парень кашлянул и опустил голову, затягиваясь сигаретой. А вожак вновь в упор посмотрел на Игоря. - Ну так что? - Мы разговаривали. - Тебе с ней было приятно? Игорь чувствовал себя трусом и подонком, но ничего не мог с собой поделать. Слова сами распирали его. - Мы разговаривали. Что тут такого? - Такого? Не знаю. Надеюсь, ничего... Ты помнишь ее телефон, Игорь? - Помню. - Ты умный парень, я чувствую, а я редко ошибаюсь. Ты все поймешь и поступишь, как надо. Забудь ее телефон, хорошо? - Как забыть?
– Все прекрасно понял, прав парень, но все-таки спрашиваешь - сопляк, трус! - Фи-гу-раль-но... Не звони ей больше. Не появляйся. Не помогай. У нее есть другие помощники, они справятся. Ты все уяснил, Игорь? - Да. - Тогда можешь идти. Прощай. Рад был поговорить с тобой. Выход на проспект - налево через арку. Ноги опять стали ватными и плоховато слушались. Игорь шел неестественно прямо, не оборачиваясь, но сзади было тихо. Никто не бежал за ним, не свистел, не улюлюкал, даже не смеялся. Тихие и вежливые ребята, отрада дворовой общественности. А ножичек - так, пустяки, им только карандаши чинить. А если пустяки, чего ж испугался? Или страх у тебя в крови, боишься на всякий случай? Ну, не бандиты же они, ну, набили бы морду. Больно, но не смертельно. Не больнее, чем, скажем, у зубного врача. Только потерпеть, и все кончится... Но можно и не терпеть. Можно и самому руками поработать - не дохляк какойнибудь, сила есть. Когда не страшно, ты эту силу легко используешь. Когда не страшно... А сейчас страшно? Страшно, Игорек, рыцарь бедный, аж поджилки тряслись... Но ведь ничего не произошло. Погозорили и разошлись. А то, что он на их вопросы отвечал, так что тут плохого? Невинные вопросы, невинные ответы... Вышел на проспект: светло, людей полным-полно, автомобили, троллейбусы, милиционер в "скворечнике" обитает. Нашел монетку, открыл дверь телефонаавтомата, набрал номер. - Мама? Я у товарища задержался. Через полчаса буду. У товарища... Ехал в метро, думая, как завтра со стариком Ледневым пойдут в город, отыщут Губернаторскую улицу, номер четырнадцать - что-то их там ожидает? Думал о том, пытаясь обмануть самого себя, заглушить ощущение какой-то гадливости, что ли, словно прикоснулся к чему-то скользкому, неприятному... А завтра Настя будет ждать его звонка.
8
Игорь устал жить двумя жизнями. Устал от раздвоенности, от того, что нигде не умел полностью отключиться, быть только одним Игорем Бородиным, не думать о судьбе и делах второго. Казалось бы, чего проще? Перестань проникать в чужую память, в чужое время, забудь о двойной березе в сокольнической глуши. Но нет, тянуло его туда. Шел по дороге в город, слушал, как сзади, едва за ним поспевая, семенит старик Леднев, ведет на ходу очередной долгий дорожный рассказ "о разном". Это он так предупреждает: "А сейчас поговорим о разном". И говорит сам, безостановочно говорит, собеседник ему не требуется, как, впрочем, и слушатель. Есть впереди на пару шагов спина Игоря - ее и достаточно. Как стенки для тренировки теннисиста. - А я ведь, Игорек, в молодости, ох, каким смельчаком был! В Воронеже, помню, в дворянском собрании, я с одной прелестницей, дочерью... нет-нет, имя неважно, без имен! Так вот, шли мы с ней в мазурке, в первой паре, а танцевал я, Игорек, как молодой бог, и говорю ей: "Вы очаровательны! Позвольте встречу..." Или что-то вроде... Да ты знаешь, Игорек, что в таких случаях шепчут на ушко... Ах, ушко, ушко!.. А после мазурки ко мне подходит какой-то корнетишка, усатенький парвеню, и при всех - представляешь, Игорек, при всех!
– бросает мне: "Вы глупый и мерзкий напыщенный бочонок!" Или что-то вроде... А я, надо сказать, действительно не отличался худобой... Гм, любил поесть, грешен... Но напыщенный! Это, Игорек, было чистейшей диффамацией, ты же меня знаешь. Я не стерпел и сказал ему: "Вы хам, корнет! Будем стреляться". И представляешь, Игорь, все меня отговаривают: "Ах, он пьян, он влюблен, он не знает, что делает..." "Не знает, говорю, - так узнает". И назавтра в семь утра, едва лишь солнце позолотило верхушки деревьев, мы вышли на поляну, там была такая поляна, все стрелялись, и... "Возьмут Лепажа пистолеты, отмерят тридцать два шага..." Игорь даже обернулся, желая, как говорится, заглянуть Ледневу в глаза, но зря оборачивался, Профессор пылил сзади, на него не смотрел, уставился себе под ноги и журчал, журчал. - Я, Игорек, стрелок отменный. Он, корнетик липовый, стреляет первым промах! Я стреляю, он вскрикивает, все бегут к нему, а я бросаю пистолет и говорю: "Не волнуйтесь, господа, он жив и невредим. Я перебил ему аксельбант". И точно: аксельбант - пополам... Тут Игорь не стерпел: - Он что, адъютант был, ваш корнет? - Какой адъютант? Почему адъютант?
– заволновался старик, не привыкший, чтобы кто-то врывался с вопросами в его рассказы "о разном".
– Ах, адъютант! Ну да, наверно, я не помню, но раз аксельбанты... Разве в этом дело, Игорек?.. Не в этом. Старику сладко врать, нет, даже не врать - сочинять небылицы из собственной - якобы!
– жизни. Хочется ему казаться стройнее, сильнее, ярче, мужественней. Понятное желание. У кого оно не возникало? Пусть сочиняет, от Игоря не убудет... Однако силен старик: "стрелок отменный", сердцеед воронежский... А ведь он, наверно, пистолета в глаза не видел. Корпел над архивными бумажками, чихал от пыли, находил, к примеру, данные о том, что жил в действительности Григорий Отрепьев, невыдуманная это фигура. Помнится, об этом он тоже рассказывал, сообщил: нашел подлинный документ. Да только потерялся, похоже, тот документ, потому что современные Игорю историки о нем и не слыхивали... А уже и пригород пошел. Домики - аккуратные, с палисадничками, а в них золотые шары, астры, кое-где мальвы... Чистый, будто и не тронутый войной городок. Городок в табакерке. А между тем гуляют в нем - сказал Пеликан серебряные орлы полковника Смирного. - Где преклоним колена, Игорек?
– спросил Леднев.
– Полагаю, Григорий Львович дал на этот счет указания? Вот тебе и раз! Как он, тихий старичок, не от мира сего, догадался? Пеликан ему сказал? Вряд ли. Пеликан предупредил: придумай объяснение для профессора. Игорь придумал, потом выскажет. Не нашел ничего лучше, чем спросить напрямую: - Откуда вы знаете? - Старый я, Игорек, много видел и оттого умный. Григорий Львович, Пеликан наш драгоценный, ничего зря не делает. Мы ему зачем-то нужны, Игорек, ты не находишь? - Нахожу, чего уж тут... - Вот именно: чего уж тут. Но человек он симпатичный, да и любопытно мне: зачем мы ему? А тебе любопытно, Игорек, ведь любопытно? - Любопытно.
– Игорь не сдержал улыбки: ну, и аналитик старик, одно слово - профессор. - Так зачем любопытству противиться? Удовлетворим его, алчущее. Веди, Игорек, куда Пеликан велел. После некоторых расспросов нашли Губернаторскую улицу. Довольно далекая от центра, она оказалась все же городской, скучной, почти без зелени. Булыжная неровная мостовая, несколько покосившихся фонарей, а один вообще рухнул, лежал поперек дороги, и никто не пытался его убрать. Дом номер четырнадцать оказался как раз неподалеку от поверженного фонаря. Обыкновенный одноэтажный низкорослый домик, купеческий грибок в четыре окошка. Глухой забор, глухие ворота, калитка на внутреннем запоре. Игорь забарабанил в калитку, заорал: - Эй, хозяева! Есть кто-нибудь?.. Где-то за забором противно заскрипела дверь, женский голос испуганно спросил: - Кто там? - Откройте!
– крикнул Игорь.
– Мы от Гриши. - А вот кричать не надо бы, - обеспокоенно заметил Леднев.
– Зачем соседям знать, что мы от Гриши? Игорь ничего старику не ответил, но с удивлением подумал, что тот прав. Залязгал железный засов, калитка приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянуло женское лицо. Старое или молодое, Игорь не разобрал, заметил, что в платке, и все. - Сколько вас?
– спросила женщина. - Двое. - А Гриша где? - Дела у него... Он дал ваш адрес, просил, чтобы вы приютили нас на несколько дней. - Шалопут он, - сердито сказала женщина, но калитку открыла.
– Проходите.
– Пропустила их во двор, старательно задвинула ржавый засов, обошла Леднева с Игорем, топтавшихся на дорожке у ворот.
– Ступайте за мной. Двор небольшой, неухоженный, поросший низкой выгоревшей за лето травой. Аккуратно сложенная поленница у забора, козлы перед нею, сараюшка на огромном амбарном - замке. В глубине двора - известное сооружение, говорящее, что цивилизация в сей город не скоро доберется. Женщина привычно вытерла ноги о плетенный из какого-то растения коврик у крыльца, толкнула дверь. Леднев с Игорем вошли за ней и очутились в неожиданно чистой и нарядной прихожей: с очень высоким, в деревянной раме зеркалом на полированном столике-подзеркальнике, с керосиновой люстрой под потолком, именно люстрой, хотя и дешевенькой. Пол крыт половиком - чистым, под стать прихожей. - Снимите плащ, - сказала женщина Ледневу. Тот торопливо сбросил свое жестяное чудовище, и женщина брезгливо взяла его, повесила на крюк - в стороне от остальных вещей, уместившихся на вешалке. Посмотрела на Игоря: тому нечего было снимать. - Проходите в комнату. Старик Леднев толстовочку одернул, расправил складки под кожаным пояском, как солдат перед смотром, - почуял, видно, открывающуюся возможность поговорить "о разном" со свежим собеседником, - и в комнату ринулся. Игорь за ним. И комната чистотой блестела. Пол недавно крашенный, хоть смотрись в него. Скатерть на столе белая, крахмальная, с вышитыми голубыми цветами по краям. В горке - какие-то сервизы с рисунками. Может, мейсенские, "синие мечи", других фирм Игорь все равно не знал. На стене - портреты в темных рамках, дагерротипы. Славные щуры. Под щурами - диван, да не диван даже - некое сложно-сочиненное сооружение со шкафчиками, полками, зеркалами, тумбами. Сели на диван, ибо к столу не решились: крахмальная скатерть отпугнула не запачкать бы ненароком, с дороги все же. А женщина вошла в комнату - где-то задержалась на минутку, не иначе прятала с глаз долой антисанитарный плащ профессора - и устроилась как раз за столом, напротив непрошеных гостей. Тут Игорь рассмотрел хозяйку получше. Платок она сняла и оказалась примерно сорокалетней, очень миловидной женщиной, с круглым добрым лицом, русским, "домашним", ничуть не соответствующим ее строгому, даже суровому тону. Помолчали с минуту, разглядывая друг друга. - Ну и что?
– спросила женщина. Странноватый вопрос. Даже профессор опешил. Замекал: - М-ме, да-а... ничего, собственно... Нам бы приюту... - Ну, вот вам приют. Гришу давно видели? - Вечером расстались. - Он придет? Старик взглянул на Игоря: вступай в разговор, ты с Пеликаном секретничал. - Придет,- сказал Игорь. Пеликан ему о том впрямую не сообщал, но Игорь был уверен: объявится, раз задумал что-то, включил в свою игру Игоря с профессором. - Когда?
– Женщина допрашивала их со строгостью шефа жандармов. Игорь озлился и сам спросил: - Вы, случайно, в третьем отделении не служили? Старик Леднев хрюкнул, ладошкой загородился, а женщина улыбнулась и еще более расцвела, раскрылась: улыбка у нее светлой оказалась - опять-таки вопреки тону. - Не служила, - продолжала улыбаться.
– Как звать-то, гости нежданные? Леднев вскочил, шаркнул растоптанным башмаком. - Профессор Московского университета Леднев Павел Николаевич, к вашим услугам. А этот вьюнош, не по летам наглый, зовется Игорем, фамилия - Бородин. - Меня будете звать Софьей Демидовной. Да Гриша говорил, наверно? Игорь кивнул. - Обедать станете? - Всенепременно, милая Софья Демидовна, - разливался старик Леднев, - если плеснете нам малую толику, не пожалеете для калик перехожих... Протянула: - Кали-и-ики... Идите мойтесь. Полотенце - на подзеркальнике в прихожей, умывальник во дворе. А куда идут? откуда? почему пешком? да какие дела у них с Гришей Пеликаном?
– ни о чем не спросила. Видно, рассудила: захотят-сами скажут. На столе были огурчики малосольные, крепкие, лук зеленый, несколько помидорин на блюдечке и дымящийся суп, в котором плавали морковь, капуста, картошка. И все это - на красивых фарфоровых тарелках, бледно-розовых, с махонькими голубыми незабудками. Игорь изо всех сил сдерживался, чтобы не перевернуть одну - заглянуть, есть ли там скрещенные мечи? - Извините, что скудно. - Что вы, дорогая Софья Демидовна!
– вскричал Леднев, от избытка чувств разбрызгивая суп из ложки. Хорошо, что в тарелку, а не на скатерть...
– Пир, просто пир лукуллов!.. - Ну уж и лукуллов...
– усмехнулась хозяина и вдруг спросила кого-то позади Игоря: - Что так поздно? Игорь обернулся. В дверях стояла тонэнькая девушка, почти девочка, в длинном коричневом платье с глухим воротом. В руках она держала огромный - как уместился только?
– букет разноцветных астр. - Простите, тетя, задумалась, о времени забыла...
– И с изумлением оглядела гостей, - Приятного аппетита. - Спасибо, - машинально ответил Игорь. Он, на отрываясь, смотрел на девушку. Мистика, конечно, но она удивительно походила на Настю. - Моя племянница, - представила ее Софья Демидовна.
– Зовут Лидой. А это, Лидочка, друзья дяди Гриши. Павел Николаевич и Игорь... Ты голодна? Садись к столу.
– И пододвинула ей стул.