Но иногда страх и одичание, громкий бессмысленный смех или плач.

Работая в больнице, я знала каждого больного и они мне казались почти родными.

Тем не менее позже, учась в институте, и придя на практику в Минскую психбольницу «Новинки», мне было страшно, как всем нашим студентам, жавшимся к стеночкам.

Многих из обитателей пятого отделения я прекрасно помню.

Мой любимчик Нафтула. Старый еврей с манией величия.

Бедный Нафтула был жертвой не леченного сифилиса, который выразился в последней стадии манией величия.

У него круглое, добродушное жизнерадостное лицо с налётом философской грусти, круглый, внушительных размеров живот и прекрасный аппетит.

Нафтула счастлив и благодушен, он считает себя богачом, и никакие проблемы его не волнуют.

С окружающими он приветлив и обходителен, ничем не интересуется и целый день сидит, сложив руки на животе.

Во время раздачи обеда он мне каждый раз говорит одно и тоже:

«Деточка, дай мне ещё немножечко и я подарю тебе самолёт»

Я знаю, что ему не стоит ещё больше округляться, но каждый раз не могу устоять перед его чистым детским взглядом и, пообещав себе, что это в последний раз, выдаю ему вторую порцию.

«Коллега» Нафтулы по «грехам молодости» также страдавший последней стадией сифилиса – прогрессивным параличом (РР) был совсем не похож на «счастливого»

Нафтулу.

Он мрачен, агрессивен, интеллект отсутствует, физиологические отправления не контролирует т.е. мочится и испражняется по мере появления рефлекса.

Целые сутки – днём и ночью он совершает одни и те же стереотипные движения – крутит рукой вокруг лица.

Его надо кормить, поить. одевать, купать и т.д.

При этом он очень крупный злобный и ничего не понимающий.

По сути он уже ближе к миру животных чем к виду «HOMO SAPIENS»

Наш общий любимчик Алик, двадцати лет, который много лет страдает тяжелейшими эпилептическими припадками.

Болезнь превратила его характер в, так называемый, эпилептоидный:

1.Нудная тщательность: Алик, например, целый час или больше застилает постель, разглаживая каждую складочку.

2 Слащавость, подобострастие с одной стороны и жестокость, вероломство, лживость, злопамятность– с другой стороны.

При этом Алик все понимает и способен страдать и чувствовать.

Он истинный красавец: стройный, высокий, бледное лицо с правильными чертами.

Глаза Алика, казалось, вмещали целый мир.Черные, загадочные глубокие.

Невозможно поверить,что за ними ничего не было.

Но это так. Красивая пустота.

Больно было видеть Алика в больничной куртке и штанах до щиколотки. Но самое страшное было видеть его припадки и не иметь возможности ему помочь.

Весь синий с кровавой пеной у рта, извивался он в судорогах, которые чуть стихнув, начинались снова и снова. Это называется – Status epilepticus. Мы все тяжело переживали, когда однажды ничем не удалось вывести нашего красавчика Алика из последнего для него Status epilepticus.

Лечился у нас маляр лет сорока. Он страдал шизофренией с галлюцинациями и агрессивностью, был физически сильным и, если впадал в агрессию, то наши здоровенные санитары не могли справиться с ним.

Он рычал как дикий зверь и был страшен.

Я часто заходила к нему в палату, чтобы сделать уколы, дать еду и лекарства, но он никогда не был агрессивным по отношению ко мне.

Хотя при этом, конечно, всегда присутствовал санитар для страховки.

Когда у маляра наступило временное улучшение, так называемый период ремиссии, его выписали домой.

Я жила в полу подвальчике на территории больницы.

Однажды он пришёл ко мне домой и разрисовал мою скромную комнату необычайным трафаретом.

По стенам и потолку летали дивные птицы в золотом и серебряном сиянии, росли и переплетались невиданные цветы.

Все, кто спускался в наш подвальчик, изумлённо останавливались и с восхищением оглядывались вокруг.

Я осторожно расспросила маляра почему он так хорошо относился ко мне, когда был болен и почему рисует этих райских птиц на стенах моей комнаты.

Он рассказал, что его окружали страшные чудовища, которые нападали на него. Он слышал их голоса, оскорблявшие его, он чувствовал их прикосновения.

Они угрожали расправиться с ним, а все окружающие были заодно с чудовищами.

По его словам, картины менялись когда приходила я. Меня, будто бы, окружали птицы и цветы, которые он нарисовал на стенах, исчезали чудовища и никто ему не угрожал.

Он хотел, чтобы я подольше находилась рядом.

Мне стало не по себе.