– Самому, грит, в Тамбов пакет везти поездом.

– Да куда ж он в Тамбов-то? Схватют его там.

– Кончилась их схватилка! Сидор уж прибегал ко мне - барахлишко городское спрятать.

– И ты взял у него?
– вмешался Захар.
– Эх ты, горе-горюхино.

– А то что же, добру в земле гнить? Зароет вить. А у меня ребятня голая. Он думает: верну ему? Дудки-сопелки, в решете котелки!

Захар все еще хмурился, но радовался за Василия, может быть, больше всех. Он свернул было новую козью ножку, но Терентьевна шикнула на него:

– Будет чадить-то! Всю избу прокоптил! Поди посмотри лошадь!

– Пойдем, Захар, а то, я вижу, сумлевается Терентьевна. Да я сам еще как во сне. За ляжку себя щипал. С неба коняка свалилась. Пойдем, помогешь мне мазанку для нее накрыть. Готовил для коровы, да золота на рога не хватило, а тут задарма привалило!
– И он захихикал, радостно обняв Захара.
– Готовь, Терентьевна, самогонку, теперь вот-вот сам заявится!

Радость подняла Машу на ноги. Весь вечер и следующее утро она прибирала в избе, подстригла Мишаткины вихры, помыла его, надела новую рубашонку, которую сама сшила из своего старого серенького платья. И все подбегала к осколочку зеркала у окна, придирчиво всматриваясь в свое лицо - не подурнела ли за эти дни?

Во второй половине дня пошел проливной дождь. Мишатка прибежал с улицы весь мокрый - ходил на большак встречать папку.

Маша понимала, что Василий может задержаться по казенным делам, но какое-то предчувствие все толкало и толкало ее к окну, она сгорала от нетерпения.

– Замочит папку нашего, коль в дороге захватит, - тревожно говорила она сыну, в который уж раз подсчитывая, сколько он ехал в Тамбов, сколько может пробыть у начальников.

А Мишатка все сидел на подоконнике, не спуская глаз с дороги, идущей к дому.

– Мамка, глянь, радуга!
– вдруг радостно крикнул он.
– Дождя больше не будет? Да?

– Где радуга?
– Она наклонилась к окну, ласково притянув к груди Мишаткину голову, и, перекрестившись, прошептала:

– Слава богу! Яркая какая!

2

Летом дождь - своенравный упрямец и капризный баловник. Нежданно-негаданно налетит, незаметно исчезнет. И не нужен бы, да ничего не поделаешь. Забарабанит по крышам, зашуршит по лесу, захлещет путника в дороге чистыми, свежими струями. Хочешь - прячься, хочешь - снимай картуз да подставляй горячую голову... Прошумел, прошуршал, отхлестал и - нет его. Глядь, на небе радуга красуется, пестрая, как свадебная дуга.

Дождь захватил Василия у небольшого хуторка Светлое Озеро. Полил сразу, как из ведра.

С крылечка крайней избы послышался игривый женский голосок:

– Скорей, скорей, комиссар, сюда!

Василий кинулся к спасительному крылечку. И - остолбенел, не решаясь поднять ногу на ступеньку. На крылечке стояла молодая красивая женщина и улыбалась.

Он в нерешительности остановился у порога, прижимая левую руку к боковому карману, где лежал его новый документ.

– Да что ж ты стоишь, чудак, мокнешь? Заходи, не бойся. Бандитов нет. В доме давно уж мужиком не пахнет!
– И засияла улыбкой... Выставила ладошку под падающие с крыши струйки воды.

– Спасибо, барышня, - ласково сказал Василий, поднимаясь на крыльцо.

Она стряхнула с руки воду и вдруг громко рассмеялась. Василий покосился на нее, потом осмотрел свою одежду, - может, над ним смеется?

А она то затихнет, то снова хохочет.

– Чего чудного нашла?
– недовольно спросил он.

– На барышню еще похожа? Спасибо, парень.
– И снова расхохоталась.

Василий осмелел, улыбнулся:

– А что, разве не барышня?

– Два года, как вдова... Мой муженек на фронте оставил голову.

Василий украдкой рассматривал ее лицо, На тонком прямом носу царапинка. Длинные густые ресницы. И Василий почему-то решил, что именно эти ресницы, беспокойно взлетающие вверх, больше всего украшают ее.

Дождь припустил еще сильнее, еще громче забарабанил по железной крыше.

– А я тебя, комиссар, где-то видела. Ты чей?
– И повела покатыми узкими плечами.

– Какой я комиссар? С фронта домой иду... в Кривушу.

– В Кривуше я никого не знаю, а вот тебя видела где-то.
– И задумалась, снова набирая воды в ладонь.

– Не во сне ли?
– пошутил Василий.

– А может, и во сне...

Почувствовав на себе мужской взгляд, веселая хозяйка смутилась. Ее маленькая рука поправила что-то на груди, потом скользнула по крутому тугому бедру.

– А ты что, городская, что ли?
– спросил Василий.

– Мать была городская... барыня. А отец мужик, а я мужицкая дочь.

– Как же так случилось?
– недоверчиво улыбнулся Василий.

– Коль узнать хошь, к отцу сходи, спроси.
– Она отошла от столбика.