– А-а... бывала, бывала. Ну, пойдем, пойдем в дом.

– Как она?
– поинтересовался Василий.

– Что - как?

– Здорова?

– Здорова, здорова! Красавица! Слава богу, огнем пышет.
– Она привела его на кухню и показала на ведро: - Умойся, а я в погребец слажу, огурчиков достану. Угостить-то нечем, время проклятое!

– Время очень хорошее! Это ты зря...

– Вам, мужикам, хорошее. В любом доме с наганом кусок хлеба выбьете, а бабам одни слезы. Да ты умывайся!

– Я на Цну ходил. Умылся, ноги вымыл. А от огурчиков не откажусь.

– Вот я и угощу тебя.

– Ты все одна?

Парашка тревожно выпрямилась - к чему это он клонит?

– Так и не сошлась, говорю, ни с кем?

Парашка облегченно вздохнула, улыбнулась:

– С кем же теперь сойдешься-то? Кобели вы все пошли. И время нестойкое.

– Ну уж так и кобели, - улыбнулся Василий.
– Давай я посвечу тебе в погребе.

– Не надо!
– резко сказала Парашка.
– Не надо! Все посветить обещают, а в темноту тащат... В своем погребе и впотьмах разберусь.

– Чудачка, не обижайся, помочь хотел.

– Ты свое дело делай, отдыхай.

– Ну, спасибо.
– Василий сбросил ранец с плеча, снял картуз и сел к столу. Вынул кисет, закурил.

Парашка вернулась.

– Вот и огурчики. Кислые стали, а с осени хрустели. Хлеб черствый, не взыщи. Зато я тебя первачком угощу!
– И она вынула из-за пазухи полбутылку, заткнутую бумажной пробкой.

– Не надо, не пью. Нельзя мне.

– Ну, не притворяйся!

– Сама, что ли, гонишь?

– Да ты что! Когда мне? В Полынках у знакомой купила. От ревматизмы хорошо натираться. Выпей, выпей, подкрепись, а то и с Машей-то не сладишь!
– хмыкнула, стыдливо опустив голову.

– Душно у тебя, - уклончиво ответил Василий.

– А ты рассупонься, френч сыми!

– Ну уж ладно, для такой оказии выпью, пожалуй.

Она налила полный граненый стакан и подала ему. Василий долго, мучительно тянул, закашлялся, схватил огурец.

– Ну и питок из тебя! А я видела - прямо из бутылки пьют, сосут, как соску.

– Привычка нужна...

– Дома привыкнешь. Дядя Захар небось четверть припас.

Василий, морщась, съел огурец, поблагодарил.

– Ну и духота сегодня!

– Да ты сыми, сыми френч-то. Рассупонься.

– И то, пожалуй, разденусь.
– Он снял френч, повесил его на спинку стула.

– Батя не заезжал к тебе?

– Все кривушинские заезжают. Всем нужна.

Василий долго расспрашивал, стараясь прогнать сон, но веки становились все тяжелее и тяжелее. И Парашка, как нарочно, разговорилась - прямо убаюкивает...

...Очнулся Василий от боли в переносице. Он спал, уронив голову на кисти рук. Испуганно вскочил на ноги, - проспал! Уже солнце лезет в окно! Быстро натянул френч, подпоясался.

– Параша! Я ухожу!

Ни звука.

Вышел в коридор, позвал еще раз.

– Я в погребе. Картошку перебираю, - послышался голос из сеней.

– Ты чего же не разбудила? Проспал я!

Он вернулся на кухню, плеснул на лицо воды, протер глаза. По привычке сунул руку в карман - револьвер на месте. В боковой... а где же документы? Испуганно замер, вспоминая. Обшарил все карманы. Где мог оставить? На речке? Нет, нет, вечером почти у Парашкиного дома предъявлял патрулю. Парашка? Зачем они ей? А зачем самогон? Раздобрилась... "Сыми френч-то"...

Кинулся в чулан, нагнулся к погребу:

– Параша, вылезь на минутку.

– Чего еще? Двери все открыты, ступай с богом!

– Вылезь, говорю, - уже сердито крикнул он.
– Несчастье у меня!

– Какое несчастье?
– Парашка высунула голову из погреба.

– Документы пропали.

– Потерял?
– притворно удивилась она, пряча глаза под надвинутым на лоб платком.
– На речке небось выронил...

Василий теперь не сомневался.

– Говори, для кого документ взяла?
– Он выхватил револьвер.

Парашка не ожидала этого. Впервые в жизни увидев черный, со страшной пустотой ствол нагана, нацеленный ей прямо в глаза, она взвизгнула и провалилась в погреб, загремев ведром.

– Не погуби, Васенька, все расскажу! Не утаю ничего, не погуби! запричитала она в пустоте погреба.

– Вылазь, не трону!

– Спрячь пугач-то, окаянный!
– Вся дрожа от страха, Парашка вылезла из погреба.
– Он тоже вот так в грудь наставлял. А кому умирать охота?

– Кто наставлял?