"Не знаю, что было бы уместней, - писал Влах, - здороваться или прощаться. Я устал от двусмысленностей, мой литературный маршал. Рукопись, которую ты мне дал, действительно написал я. Пора сделать выбор. То, что я прочитал, противоречит моим убеждениям. Если это правда, то жить не стоит. Если это ложь, то жить недостойно. И в том и в другом случае единственно верным будет один выход. Передай Аве, что я на него не сержусь. Простите и меня, если я был несправедлив. Бог требует, чтобы мы прощали друг другу. Твой Влах".

С чтением торопливых строчек что-то рушилось в душе Давида. Он ощутил душевную боль и отчаяние.

– Крис, когда тебе передали эту записку?

– Вчера вечером, - женщина поцеловала его в подбородок.
– Он меня просил, чтобы я отдала записку перед обедом. Но у меня оказалось свободное время, а в номере у тебя горел свет, и я подумала, что записку можно передать немного пораньше.

"Немного пораньше!" - Давид скрипнул зубами.

– Ты куда?
– тревожно спросила женщина.

– Я должен немедленно увидеть его.

– Тебя не пропустит этажная стража.

– Что?
– Давид остановился.

– На ночь всегда выставляют охрану на этажах, - сказала женщина.
– К часу они обычно заваливаются спать в комнатах персонала, но уже утро...

Давид сел на постель.

– Что-нибудь случилось?
– Крис заглянула ему в глаза.

Давид протянул ей письмо Скавронски.

– Жаль, - сказала Крис после чтения.
– Твой друг был прав, и мне не следовало торопиться с передачей письма.

– Ты что-то знаешь?

– Я догадалась, - призналась женщина.
– Подружка сказала, что кто-то повесился в номере на пятнадцатом этаже. Теперь мне кажется, что это был твой приятель.

Крис ушла.

Давид долго курил, лежа на спине. Неожиданная тоска, которую он пытался оставить в объятиях женщины, не только не ушла, но стала резче и осознанней.

Влах, Влах! Давид думал о смерти приятеля как о свершившемся факте. Сомнений не было - случилось непоправимое.

Уже собираясь уходить, Крис непонятно сказала:

– Говорят, что вы здесь на перевоспитании?

– Перевоспитывать нас?
– Давид горько усмехнулся.
– Что за странная идея? Нас уже пытались перевоспитывать при полковнике Огу. С чего ты это взяла?

– Просто слышала один разговор, - неохотно отозвалась Крис.

Она взяла со стола фотографию Лани.

– Это твоя жена?

– Бывшая, - неохотно ответил Давид.

Лань ушла от него, когда Давид начал печатать главы биографии Стана. Доверяя ей во всем, Давид, однако, скрыл от нее задуманное им в этот раз. Потом, когда все стало на свои места, они не искали друг друга, полные ложной гордости и взаимной обиды.

– Красивая, - заключила Крис, ставя фотографию на место.

Утром Давид узнал от полного группенжандарма о смерти Скавронски. Группенжандарм положил перед Ойхом уже знакомую ему рукопись.

– Это ваша писанина?

– Нет, не моя, - сказал Давид, подобравшись внутренне.

Группенжандарм пристально смотрел на него, и Давид уверенно встретил его взгляд. Жандарм сморгнул и отвел глаза.

– Это было в номере у вашего приятеля, - нехотя сказал он.
– Вы не знаете, где он мог взять эту дрянь?

– Не знаю, - отрезал Давид.
– Спросите у него самого.

– Кого? Покойника?

Группенжандарм откинулся в кресле.

– Не делайте удивленного лица, - насмешливо посоветовал он.
– Вы знали о смерти Скавронски еще на рассвете. Дайте записочку, что вам передала горничная!

– Я ее сжег, - ответил Давид честно.

– Прекрасно, - неопределенно отозвался жандарм.
– Значит, вам неизвестен автор этой писанины?

– Почему бы вам не предположить, что это написал сам покойный?

– Это исключено, - отрезал Группенжандарм.
– Он был правопорядочным гражданином и не мог этого написать!

– Мне трудно спорить, - усмехнулся Давид.
– Я ведь не знаю, что в рукописи.

Ему пришлось снова выдержать испытующий взгляд жандарма.

"Если все больше лягушек квакает о свободе, то жизнь на болоте совершенно невыносима.

Редкие покушения на тирана оказывались неудачными, икра демократических свобод высыхала на солнце, а ленивые приспешники тирана в темных омутах равнодушно стригли бритвами клешней бледные тела жертв.