Шура пошел на улицу, а я услышала громкий голос в коридоре: "Дверь закрыта - что мне с ней делать?"

В темноте коридора я разглядела лицо инспектора, которого интересовали посторонние в доме. Он никак не мог открыть дверь нашей спальни. Я прокричала ему: "Она не заперта, надавите посильнее!"

Он обернулся, вежливо сказал "спасибо" и распахнул дверь.

Черт побери, там же такой бардак!

Мы никого не пускаем в спальню: это наша личная территория, и там всегда беспорядок из-за того, что я обычно складываю одежду на коробки с неразобранными фотографиями, нераспакованные чемоданы ит.д. Шура никогда не жаловался на беспорядок - я была ему за это безумно благодарна, хоть и не переставала стыдиться за себя . Он знал, что однажды я разберу все завалы и следующие 48 часов в спальне будет идеальный порядок, пока вещи опять не начнут скапливаться.

Я заглянула в спальню из-за спины инспектора и пробормотала что-то про неубранную постель. Он быстро заглянул за дверь и осмотрел комнату: "Ничего страшного, мэм, я просто хотел убедиться, что здесь никого нет". Он захлопнул дверь и направился дальше по коридору: наверное, проверять остальные комнаты.

Значит, моего слова ему не хватает, ему надо проверить самому. Интересно, к кому это он обращался, когда спрашивал про дверь. К агенту Фоске? Значит, главный здесь Фоска? Наверное, DEA всегда возглавляет такие операции.

Я вернулась на кухню и налила себе стакан чая со льдом. На улице громче всех слышался голос агента Фоска: "Не могли бы вы показать нам свою лабораторию?"

– Буду рад, - отвечал Шура.

Мой добрый волшебник провел их в гостиную и через коридор опять на улицу, точно так же, как в прошлый раз, только теперь за ним следовало гораздо больше людей. Первым за Фоска шагал высокий, плотный мужчина в сером костюме, за ним невысокая брюнетка в куртке с надписью "DEA", с фотоаппаратом в руках; проходя мимо меня, она поймала мой взгляд и улыбнулась. За ней шел молодой человек, по виду японец, на его куртке было написано "Управление штата по борьбе с наркотиками". Завершал процессию сорокалетний мужчина с приятным интеллигентным лицом и кудрявой шевелюрой, в твидовом пиджаке и слаксах - он слегка поклонился, проходя мимо меня.

Я молча проводила их взглядом, а в это время в гостиную вернулся "дядюшка", успевший проверить все комнаты. Он спросил:

– У вас в доме есть оружие?

"О господи," - подумала я и ответила:

– Да, есть - пистолет.

– Где вы его храните?

– Под кроватью, - прошептала я.

Смешно, что я перешла на шепот. Наверное, это инстинкт - говорить тихо об оружии и где его хранят. Надеюсь, теперь он не вернется в спальню: если он заглянет под кровать и увидит там гору пыли, я просто умру со стыда.

Но он только сказал: "Хорошо, тогда просто не заходите в спальню до конца инспекции, пожалуйста".

Я с облегчением заулыбалась: "Обещаю вам не входить туда".

Значит, у меня не такой уж разбойничий вид. Слава Богу!

Вдруг мне пришло в голову, что нужно обязательно запечатлеть для потомков эту, как бы сказать... "вежливую интервенцию": машины, людей, скафандры. Я сразу представила, как мы смотрим семейный альбом и говорим друг другу: "А помнишь: полиция, пистолеты за поясом, смешной грузовичок, ордер на обыск, люди в скафандрах - какой был удивительный день!"

Я взяла фотоаппарат и вышла на улицу. Не успела я поймать в объектив автомобили на стоянке возле нашего дома, как кто-то окликнул меня: "Прошу вас не делать этого!". Я обернулась: за мной стоял молодой представитель управления шерифа, явно обеспокоенный.

– В чем дело?
– спросила я, хотя ответ был ясен.

– Простите, мэм, но я очень прошу вас не фотографировать: вы понимаете, агенты засекречены, и это было бы...

– Да, конечно, - я закрыла фотокамеру и положила ее на стол, - я об этом не подумала.

Черт побери!
– все бы отдала за фотографии. Может быть, записать их на магнитофон? А если они это засекут? Могут разозлиться. Не надо их злить. Надо постараться быть дружелюбными - это сейчас единственный способ прорваться через любые неприятности.

Я вернулась в гостиную, уселась на диван и задумалась: как это странно, что власти, полиция могут фотографировать что угодно, записывать на пленку любые разговоры (хотя пока я не видела никаких диктофонов). При этом, если я хочу сфотографировать нашествие, мне это строго запрещают. И мало того - я чувствую себя почти преступницей при одной мысли о том, чтобы что-нибудь заснять.

Очень интересное наблюдение. Почему я считаю свое законное желание записать их разговоры преступным? Почему мы так боимся фиксировать слова и поступки властей? Может быть, я просто подсознательно встаю на их сторону? Попадаю в их реальность? А что у них за реальность? Они считают, что они борются за правое дело, и все остальные либо не правы, либо менее правы, чем они. А фотографировать их - значит проявлять к ним неуважение. Почему? Потому что это означает пытаться поймать их на совершении ошибки, может быть, очень серьезной ошибки. А это - неуважение. Только преступник не уважает власть.
– ВОТ ОНО!
– Я поняла!