Он особенно выдвигал в это время оперу Прокофьева "Война и мир", которая была известна тогда в своей первой редакции. И хотя не всё в этом произведении Александр Исаакович принимал, но всё же он сказал со всей ясностью, что теперь, как и в конце 30-х годов, в центре нашего внимания будут стоять оперы Прокофьева, и именно оперы Прокофьева - тот высочайший уровень, к достижению которого надо стремиться.

Большой интерес представляют статьи Александра Исааковича, посвящённые вопросам музыкальной критики. Особенно одна, которая называется "Права и обязанности музыкального критика". Ну, там много полемики, которая теперь уже не актуальна. Но всё, что он писал о недопустимости безличности критики, которой у нас было много и которой и сейчас много на страницах нашей печати, о том, что критик должен выступать ответственно, не боясь высказывать своё мнение, - всё это сохранило в полной мере свою силу и теперь. ...>"

Примерно таким рисовался образ Александра Исааковича его внуку, пишущему эти строки, когда апрельским вечером нынешнего года он шёл на аудиенцию к Тихону Николаевичу Хренникову.

Как ни прискорбно, но за 25 лет, минувших с того памятного Вечера, все выступавшие на нём ушли в мир иной. Тихон Николаевич (думал внук) - один из очень немногих, кто мог бы поделиться живым впечатленьем о тех временах, о тех людях и, конечно, об Александре Исааковиче. Они ведь были знакомы практически всю свою творческую жизнь (вплоть до смерти А. И.), их семьи вместе претерпели лишения эвакуации, их связывала общая работа в Союзе Композиторов... Да и вообще, воспоминанья великого человека - сами по себе драгоценны.

Я не журналист. Скорее сочинитель. Для меня куда естественней и интересней пожертвовать жизненной правдой во имя правды художественной, чем докапываться до протокольных фактов. Возможно, поэтому я услышал от Тихона Николаевича не вполне то, что он хотел сказать, тем более, что сказал он совсем уж не то, что я ждал услышать.

Вот несколько выдержек из этого дилетантского "интервью". [2]

Т. Н.: ...Александр Исаакович был очень мягкий человек... не способен к особенно острым взаимоотношениям с людьми. Он всегда старался - как мне казалось тогда - избегать тех конфликтных ситуаций при оценках каких-то сочинений, которые появлялись. Он всегда старался сгладить углы, найти среднюю линию, наиболее разумную, наиболее для данной ситуации подходящую, потому что он был очень разумный человек.

А. Ш.: А ведь время-то было безумное...

Т. Н.: Время было тяжёлое. Но ведь дело не только в [этом]. Тяжёлое... Было и тяжёлое, было и хорошее...

Моего прозрачного приглашения поговорить на тему "разумный человек и безумное время" он как бы не услышал. Зато, переключив внимание на любительскую фотографию, которую я разыскал в старом альбоме, стал вспоминать о деятельности Союза Композиторов в начале 50-х годов. Фотокарточка, действительно, представляла интерес и подтверждала слова Тихона Николаевича - да, были светлые моменты и в безумные времена, и люди, как всегда, ухитрялись быть счастливы. Среди группы отдыхающих в Доме творчества в Рузе на левом фланге стояли рядом молодые, полные сил и планов композитор Хренников и критик Шавердян. Казалось, они только что ходили по боковой аллее, увлечённые беседой, их заметили и позвали - "фото на память!". Вот так они и запечатлены в окружении музыкантов из разных республик: настоящая семья народов, казавшаяся такой дружной и нерушимой.

Тихон Николаевич долго разглядывал снимок, видимо о многом вспоминая. Наконец, отложил его в сторону и произнёс, словно подытоживая:

Т. Н. ...> Ну вот, Александр Исаакович был очень уважаемый человек, а главное - он был очень спокойный человек: его восточный характер не проявлялся.

А. Ш.: Но ведь многие знавшие его отмечали, что при всей своей мягкости и бесконфликтности он порой действовал прямо-таки как самурай. В истории с Оголевцом...

Т. Н.: О-о... Ну, не только он... Оголевец был вообще фигура очень странная на музыкальном нашем горизонте.

А. Ш.: Или страшная?

Т. Н.: Ну, кто как... Во всяком случае, это был неуравновешенный, больной человек. Он писал гадости на всех. На меня, например... Суслову... Суслов давал мне читать его творения. Это было во время космополитизма, в начале 50-х годов. ...> [3]

Ну, всё это дело прошлого... Александр Исаакович был человек уравновешенный, разумный, спокойный. Часто во многих ситуациях он сохранял правильную позицию, и поэтому к нему относились с большим уважением. В частности, я.

.........>

Признаться, я был обескуражен. О ком мы сейчас говорили? Кто этот человек, главные достоинства которого, как выясняется, - спокойствие и уравновешенность, умение сглаживать углы и находить среднюю линию? За что, по-видимому, его и стоит уважать?...

Разве это тот, кого коллеги называли "благородным рыцарем журналистики", а в дружеских шаржах изображали боксёром в боевой стойке, готовым отразить и нанести любой удар? Его разве с детства привык я считать кем-то вроде хладнокровного и бесстрашного самурая, который из всех путей выбирает такой, что вернее всего ведёт к смерти, и тем побеждает?...

И вдруг эта взвешенность... И бесконфликтность... Определённо не из словаря моего деда! Сколько я знаю, в своей работе к таким понятиям он никогда не прибегал. Высокая принципиальность - и... умение находить "среднюю линию"... Глубокая честность - и... талант "сглаживать углы". Нет, что-то тут не сходилось!

Пытаясь разрешить эти странные противоречия, я углубился в архив Александра Исааковича. И скоро нашёл то, что искал.

Толчком послужила статья "Советская опера"[4], впервые опубликованная в журнале "Советская музыка" №3 за 1941-й год. Нет ни необходимости, ни возможности пересказывать эту статью. Её нужно читать в подлиннике, ибо сегодня, спустя 60 с лишним лет, она современна до злободневности.