Гауптвахта в Галлиполи размещалась в старинном каземате, где на закопченном потолке нашли выцарапанные еще запорожскими казаками горькие письмена неволи. И вот русские солдаты и офицеры оказывались в этом каземате на берегу вожделенного Пролива, за который пролито было от Балтики до Карпат потоки крови.

Прибывали пароходы с тысячами новых воинов, лагерь в Голом поле разрастался.

Встал напротив бухты бывший броненосец "Георгий", а в трюмах его тюрьма, кормят через день, для офицеров еще есть нары, а солдаты должны спать стоя, но стоя спать невозможно, люди не выдерживают, падают на залитое водой дно.

Кутепова ненавидели по-прежнему. Его забота ничего не изменяла. Все эти очаги в палатках, пристройки для офицерских собраний, где усталым от работ офицерам можно было погреться в тепле и почитать газету, скромные полковые церкви с крестами из жести и алтарными дверями, изготовленными из ящиков и мешковины, - все это делалось из-под палки и не освобождало души, а наоборот, угнетало еще сильнее.

Душа не принимала даже такого благородного приказа, каким был приказ о запрещении употреблять в разговорах бранных слов. Там тоже было насилие!

Единственная вспышка былой доблести случилась не по воле Кутепова (Кутеп-паши, как его стали называть), а из-за придури французской комендатуры. Пауль вместе с Гридасовым были в городке, заглянули на базар, и то ли от бедности, то ли от тоски потянуло их запеть назло всем казачью песню. Они как бы говорили: "Вот вы, греки и турки, торгуете рыбой и вином и всякими продуктами, а мы идем и не хотим смотреть на вас".

Но патруль сенегалов арестовал их за громкое пение, посчитав пьяными и чересчур опасными. Не хватало Паулю с Гридасовым такого конфуза!

Стали вырываться, Гридасов приложился к сенегальскому уху и получил прикладом в лоб, так что залило кровью глаза. Попали они во французскую комендатуру, в какой-то чулан. Через некоторое время стали доноситься до них русские голоса, потом забегали французы, крича свои команды, потом все затихло. Видно, не хотели отдавать арестованных. Надеялись выкуп за них получить, что ли?

–  Ничего, наши не оставят, - утешал товарища Пауль. - Наш Бог терпеливый да не забывчивый.

–  Гады! - ругался Гридасов. - Что мы им сделали? За что нас так унижать?

–  Наши не оставят, - повторил Пауль.

Вдруг послышалось родное "ура!". Как чудо неслыханное в турецком городишке гремело многоголосое "ра-ра-ра!"

Забегали в комендатуре.

–  Рюс-казак! - донеслась до арестованных.

Побегали - и стихло.

Затем ворвались с улицы. Родной язык, шумят, ищут.

–  Мы здесь! - крикнул Пауль.

Юнкера Константиновского училища, две роты, юные, семнадцати восемнадцатилетние, с винтовками - смеются, рады, что без выстрела вышибли сенегалов.

–  Господин капитан, вы ранены?

–  Нет, юнкер. Чуть зацепило. Мы так просто им не дались...

–  Господа, здесь трофеи - два пулемета!..

–  Господа, давайте на стенке что-нибудь напишем на память..."Бородино", как?

–  Бородино! Давай! Пиши!.. "Скажи-ка, дядя, ведь недаром..."

–  "... Москва, спаленная пожаром..."

–  "... французу отдана".

–  Ты что, братец?! - вдруг воскликнул Гридасов. - Что ты, милый?

По щеке юноши текла слеза. Гридасов обнял его за плечи и сказал:

–  Не горюй, юнкер, выстоит наша Москва, лишь бы мы ее помнили.

Но в глазах капитана тоже заблестело, он тряхнул головой, в его покрытом засохшей бурой кровью лице промелькнуло горькое горе.

Юнкера написали на стене всего несколько слов, и раздалась команда выходить строиться.

Осталось во французской комендатуре только начало лермонтовского стихотворения.

Гридасова и Пауля доставили в штаб корпуса, размещавшегося здесь же в Галлиполи, в двухэтажном доме (низ каменный, верх деревянный). Событие было большое: как-никак открытое столкновение с союзниками и успех! Кутепов вышел посмотреть на освобожденных, узнал Пауля по его страшной отметине. Да и как его можно было не узнать?

–  Что делали на базаре? Пьянствовали? - спросил Кутепов.

Отвечал Гридасов, объяснил, что не пьянствовали, а возвращались из порта, где работали на разгрузке.

–  За что были арестованы?

–  Мы песню запели, ваше превосходительство.

–  Вы что, певцы?.. А коль запели, почему дали себя арестовать?

–  Разрешите, ваше превосходительство! - сказал Пауль. - Нас арестовали силой.

–  Вас мог арестовать только наш патруль! - сердито произнес Кутепов. Офицеры молчали.