– Я сказал: дай адрес и уходи.

9 марта

Федя никуда не ушел. Его в тот же вечер арестовали. Я снова читаю "Известия". В них сказано, что "белогвардеец", агент Ковалев убит при попытке к бегству. Значит, и Феди нет. Нет никого. Я один.

10 марта

Ждать до субботы... А сегодня четверг. Я, как затравленный зверь, как комиссарша в Бобруйске. Я скучаю о лесе. Уныл Василий Блаженный и безрадостен Кремль. Вот стена - могилы павших в бою коммунистов. Им слава и вечный покой. А мне?.. Мне широкий простор. Шуршит в лесу примятый орешник, приподнимается брезент над палаткой, - входит Груша босыми ногами: "Бей их, бей, чтобы ни один живым не ушел, чтоб поколеть им всем, окаянным..."

11 марта

Да, Федя был прав: надо "сматывать удочки". Я вышел вечером на Тверскую. Я шел без мыслей, без цели: я задыхался в своей коробке. Внизу, на площади, меня догнала "машина". "Товарищ, стой!.. Руки вверх!.." Я успел вынуть браунинг: я всегда ношу его в рукаве. Я поднял правую руку и, не знаю зачем, стал стрелять. Я не видел людей - я видел черные тени. Я нажимал на курок, пока не щелкнул последней пулей затвор. Тогда я очнулся... Я огляделся. Было пусто и очень темно. На мостовой, на мокром снегу, лежало три человека. Стучал мотором оставленный грузовик. Я свернул в переулок... Итак, начальник "Вечека" не будет убит.

12 марта

Я прощался с профессором, когда позвонили. Профессор вздрогнул. Я взял браунинг и пошел отворить. На пороге стояла Ольга.

– Почему у тебя револьвер?

– Меня ищут.

– Кто ищет?

– Твои друзья, коммунисты.

Она не села, а почти упала на стул, как была - в папахе и шубе.

– Жорж... Ты уедешь? Да?

– Да, Ольга.

– Жорж, милый, возьми меня с собой... Жорж.

– Куда?

– Куда хочешь.

"Возьми меня с собой, куда хочешь..." Так просила и Груша... И почему эта женщина в папахе, с коротко остриженной головой, эта чужая мне незнакомка, говорит со мною на "ты" и зовет меня Жоржем?

– Нет, Ольга.

– Жорж, будь чем хочешь, делай, что хочешь, но не отказывай... Пожалей... Ведь я люблю тебя, Жорж. Ведь я любила тебя всегда...

– Нет, Ольга.

– Потому что я коммунистка? Потому что я была против вас?

Я молчу.

– Ну, скажи же... Скажи.

Она не плачет. Глаза ее сухи. Она ждет. Так ожидала Груша ответа... Другого ответа.

– Потому что я тебя не люблю.

Я сказал и сам не поверил себе. Она потупилась. Звенел стаканами на кухне профессор. Тикали стенные часы-кукушка, и, помню, за окном кружился медленный снег.

13 марта

Я в вагоне. Пахнет полушубками и махоркой. В дальнем углу, в темноте, какой-то малый "наяривает" на балалайке:

Ах, коммуния, коммуния моя!

Ах, и рожа-то вся подлая твоя!

Чего я достиг? Позади - свежевырытые могилы. Впереди... Что ожидает меня впереди? Труден путь и далек, и не видится, и не предчувствуется конца. Завтра они падут. Кто их заменит? Феди, Егоровы, Вреде? Или белоручки, святые Касьяны, не вложившие в язвы перстов? Но ведь надо строить, не разрушать... Ольга... Я сказал, что я ее не люблю. Да, мир опустел для меня. Россия - Ольга, Ольга - Россия. Неправда. А Груша?.. Нет Груши, нет и мечты об Ольге. Замкнулся круг. Не тот ли последний, когда утрачивается надежда?

У коммунии карманы все в дырах!

У коммунии полцарствия в ворах!

Свистит пронзительно паровоз, погромыхивают колеса. "Наяривает" в темноте балалайка. Мчится поезд. Куда?

14 марта

Мчится поезд. Я вижу: под обнаженной березой, без шапки стоит человек, с веревкой на шее... "На что крестишься? Крестись на восход..." Я вижу: разгорается красный огонь, белеют голые плечи... "Бороду-то, бороду ему подпали..." Я вижу: пылает деревня, сверкнул на солнце топор: "Убью!" Мчится поезд. "Товарищ, эй, не трусь! Пальнем-ка пулей в святую Русь!.."

Пальнули. И, раненная, бьется Россия. Пальнули не только они, пальнули и мы. Пальнули все, у кого была винтовка в руках. Кто за Россию? Кто против?.. Мы?.. Они?.. И мы и они?..

Сроков знать не дано. Но встанет родина, - встанет нашею кровью, встанет из народных глубин. Пусть мы "пух". Пусть нас "возносит" ненастье. Мы, слепые и ненавидящие друг друга, покорны одному, несказанному, закону. Да, не мы измерим наш грех. Но и не мы измерим нашу малую жертву... "И когда он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей".