– Юнг возьмет!..

– Какое! Поглядите-ка на этого гнедого...

– Не пожалею десятки, только бы Вокульский выиграл... Пусть утрет нос графам...

– Вот бы Кшешовский взбесился!

Звонок. Три лошади галопом рванулись с места.

– Юнг впереди...

– Это как раз неумно...

– Уже повернули...

– Первый поворот, а гнедой у хвоста...

– Второй... Опять вырвался...

– Но и гнедой не отстает...

– Малиновая куртка позади...

– Третий поворот... Ах, да Юнг никакого внимания на них...

– Гнедой догоняет...

– Смотрите! Смотрите! Малиновый обгоняет гнедого...

– Гнедой сзади... Проиграли, сударь!

– Малиновый догоняет Юнга...

– Не догонит, он уже посылает коня...

– Однако... однако... Браво, Юнг! Браво, Вокульский!.. Кобылка летит просто любо. Браво!..

– Браво!.. Браво!..

Звонок. Юнг выиграл. Высокий спортсмен взял лошадь под уздцы и, подведя ее к судейской ложе, закричал:

– Султанка! Наездник Юнг! Владелец аноним...

– Какой там аноним... Вокульский! Браво, Вокульский!..
– ревела толпа.

– Владелец пан Вокульский, - повторил высокий спортсмен и отослал лошадь на аукцион.

Толпа с восторгом приняла победу Вокульского. В первый раз скачки так взволновали зрителей; все радовались, что варшавский купец побил двух графов.

Вокульский подошел к экипажу графини. Ленцкий и обе старушки поздравляли его; панна Изабелла молчала.

В эту минуту к Вокульскому подбежал высокий спортсмен.

– Пан Вокульский, - сказал он, - вот деньги. Триста рублей приз, восемьсот - за лошадь, я купил ее.

Вокульский, держа в руках пачку ассигнаций, повернулся к панне Изабелле.

– Вы разрешите мне вручить вам эти деньги для вашего приюта?

Панна Изабелла взяла ассигнации и поглядела на него с чудесной улыбкой.

Вдруг кто-то толкнул Вокульского. Это был барон Кшешовский. Бледный от гнева, он подошел к экипажу и, протянув руку панне Изабелле, закричал по-французски:

– Мне очень приятно, милая кузина, что твои поклонники торжествуют... Только жаль, что за мой счет... Приветствую дам!
– прибавил он, кланяясь графине и председательше.

Графиня нахмурилась, Ленцкий смешался, панна Изабелла побледнела. Барон с вызывающим видом укрепил на носу сползающее пенсне и, не сводя глаз с панны Изабеллы, продолжал:

– Да, да... Мне необыкновенно везет с твоими поклонниками...

– Барон...
– вмешалась председательша.

– Ведь я ничего плохого не говорю... Я только сказал, что мне везет с...

Стоявший позади барона Вокульский дотронулся до его плеча:

– На одно слово, барон.

– Ах, это вы, - ответил барон, пристально глядя на него.

Они отошли в сторону.

– Вы меня толкнули, барон.

– Извините, пожалуйста.

– Мне этого мало.

– Вы требуете удовлетворения?

– Совершенно верно.

– В таком случае, - к вашим услугам, - сказал барон, ища визитную карточку по всем карманам.
– Фу, черт! забыл карточки... Нет ли у вас, пан Вокульский, записной книжки и карандаша?

Вокульский подал ему визитную карточку и книжечку, в которую барон вписал свой адрес и фамилию, не преминув закончить ее лихим росчерком.

– Буду весьма рад, - сказал он с поклоном, - свести с вами счеты за мою Султанку...

– Постараюсь, чтобы вы остались довольны.

Они разошлись, обменявшись самыми любезными поклонами.

– В самом деле, скандал!
– сказал огорченный Ленцкий, который был свидетелем этого обмена любезностями.

Графиня рассердилась и велела ехать домой, не дожидаясь конца скачек. Вокульский едва успел подойти к экипажу и попрощаться с дамами. Прежде чем лошади тронулись, панна Изабелла высунулась и, протянув Вокульскому кончики пальцев, тихо сказала:

– Merci monsieur...*

______________

* Спасибо, сударь... (франц.)

Вокульский остолбенел от радости. Он остался на следующий заезд, но не видел, что вокруг него делается, и, воспользовавшись перерывом, уехал.

Прямо со скачек он отправился к Шуману.

Доктор сидел у раскрытого окна в поношенном ватном халате и правил корректуру своей этнографической брошюры; в ней было всего тридцать страниц, но, чтобы написать их, он использовал более тысячи фактов, книжечка была плодом четырехлетнего труда. Это было исследование о волосах населения Королевства Польского - об их цвете и строении. Ученый доктор всем говорил, что его работа разойдется никак не более чем в пятнадцати - двадцати экземплярах, однако же втихомолку заказал четыре тысячи и был уверен, что понадобится и второе издание. Постоянно подшучивая над своей излюбленной специальностью и сетуя, что она никого не интересует, Шуман в глубине души был уверен, что нет в мире культурного человека, которого бы не интересовал превыше всего вопрос о цвете волос и соотношении их поперечных разрезов. Как раз в эту минуту он задумался, не использовать ли в качестве эпиграфа к брошюре афоризм: "Покажи мне твои волосы, и я скажу тебе, кто ты".