Вокульский припал лицом к земле. Ему казалось, что каждая слеза уносит из его сердца частицу боли, разочарования и отчаяния. Расстроенная мысль начала приходить в равновесие. Он уже отдавал себе отчет в происходящем и понимал, что в минуту горя, когда все, казалось, его предало, ему остались верны земля, простой человек и бог.

Понемногу он успокаивался, рыдания все реже разрывали ему грудь, он ощутил слабость во всем теле и крепко заснул.

Светало, когда он проснулся; он сел, протер глаза, увидел подле себя стрелочника и все вспомнил.

– Долго я спал?
– спросил он.

– С четверть часика... или с полчаса...
– ответил стрелочник.

"Черт побери, бешенство у меня начинается, что ли?.."

Вдруг он увидел вдали два огонька, медленно приближавшиеся к нему; позади них виднелась какая-то черная глыба, за которою густым снопом тянулись искры.

Поезд!..

И ему представилось, что это тот самый поезд, в котором едет панна Изабелла. Он снова увидел вагон, тусклый свет фонаря, завешенного голубым камлотом, и в углу панну Изабеллу в объятиях Старского...

– Люблю... люблю...
– прошептал он.
– Не могу забыть...

Сердце его сжала такая мука, для которой на человеческом языке названия нет. Все терзало его - усталая мысль, наболевшее чувство, раздавленная воля, самое существование... И внезапно его охватило уже не желание, а неистовая жажда смерти.

Поезд медленно приближался. Вокульский, не отдавая себе отчета в том, что делает, бросился на рельсы. Он дрожал, зубы его стучали, обеими руками он ухватился за шпалы, в рот ему набился песок... На пути упал свет фонарей, рельсы тихо дребезжали под колесами паровоза...

– Господи, помилуй меня и спаси...
– прошептал он и закрыл глаза.

Вдруг на него пахнуло теплом, и в то же мгновение что-то с силой рвануло его и столкнуло с рельсов... Поезд пронесся в нескольких дюймах от его головы, обдав паром и горячим пеплом. На миг он потерял сознание, а когда очнулся, увидел какого-то человека, который придавил ему коленом грудь и держал его за руки.

– Что ж это вы, ваша милость, задумали?..
– говорил человек.
– Где ж это видано!.. Господь бог...

Он не договорил. Вокульский столкнул его с себя, схватил за шиворот и швырнул наземь.

– Чего тебе нужно, подлец?..
– закричал он.

– Ваша... ваша милость... да ведь я Высоцкий...

– Высоцкий?.. Высоцкий?..
– повторил Вокульский.
– Врешь. Высоцкий в Варшаве...

– Я брат его, стрелочник. Ваша милость сами изволили устроить меня сюда еще в прошлом году, после пасхи... Ну мог ли я смотреть на такую беду?" Да и запрещается у нас на дороге под машину лезть...

Вокульский задумался и отпустил его. Потом вынул бумажник, достал несколько сотенных и, протянув их Высоцкому, сказал:

– Вот что... вчера я был пьян... Смотри же, никому ни слова о том, что тут было. А это возьми... для детишек...

Стрелочник повалился ему в ноги.

– Я думал, ваша милость все потеряли, и потому...

– Ты прав, - задумчиво ответил Вокульский.
– Я потерял все, кроме богатства. О тебе я не забуду, хотя... лучше бы меня уже не было в живых!

– Я так сразу и подумал, что не станет такой барин искать беды, хотя бы все деньги потерял. Злоба людская вас до этого довела!.. Но и ей конец придет. Бог правду видит, да не скоро скажет. Вот помяните мое слово...

Вокульский поднялся с земли и пошел на станцию. Вдруг он обернулся к Высоцкому.

– Когда будешь в Варшаве, зайди ко мне... Но ни слова о том, что тут было...

– Бог мне свидетель, не скажу, - сказал Высоцкий и снял шапку.

– А в другой раз...
– прибавил Вокульский и положил руку ему на плечо, - в другой раз... Если встретится тебе человек, который... понимаешь?.. если встретится тебе такой, не спасай его... Когда кто-нибудь добровольно захочет предстать пред господним судом со своей обидой, не мешай ему... Не мешай!

Глава четырнадцатая

Дневник старого приказчика

"Политическая ситуация обрисовывается все яснее. Имеются уже две коалиции. С одной стороны - Россия с Турцией, с другой - Германия, Австрия и Англия. А если так, значит в любую минуту может разразиться война, в ходе которой будут разрешены важные, чрезвычайно важные вопросы.

Только будет ли война? Ведь все мы склонны обольщаться своей прозорливостью. Так вот - будет, на этот раз непременно будет! Лисецкий говорит, что я каждый год пророчу войну, и ни разу мое пророчество не сбылось. Олух он, деликатно выражаясь... Одно дело - прежде, а другое теперь.